С «Царевной-лягушкой» связано два расхожих заблуждения. Первое: царевич целует лягушку, и она превращается в красавицу. Такого не было. Никого царевич не целовал, да и в целом народным сказкам чужда сентиментальность. Поцелуй лягушки придумали в литературных пересказах схожей сказки братьев Гримм. В русских сказках поцелуи упоминаются редко и обычно даже не в современном значении. Их больше всего в сюжете, где царевич ворует молодильные яблоки и заодно, не стерпев, целует спящую хозяйку сада. Она потом рожает. «У Марфы-царевны с этих цоловков два сына завелось в утробе», – рассказывали на Урале (Уральские сказки. Из фольклорного наследия И.Я. Стяжкина. Т. 1. Екатеринбург. 2002. С. 46). Так вот: царевна-лягушка не целовалась ни с кем, никуда и ни в каком значении слова. Второе заблуждение похитрее: мол, сказка о царевне-лягушке выстраивает арку царевича-героя, который вначале инфантильно сжигает без спроса лягушачью шкурку. Жена возвращается, ругается и улетает, а герою предстоит тяжкий путь, чтобы ее вернуть. Все это будто бы метафора взросления, превращение «мужчинки» в «мачо». Конечно, нет. Во-первых, царевич, сжигая лягушечью шкурку, поступил ровно по сказочному ГОСТу. Потому что русская сказка настойчиво советовала сжигать все шкуры оборотней. В другом сказочном сюжете другой царевич заподозрил, что ночами к нему прилетает не утка, а заколдованная невеста. И что же? Подстерег, схватил с подоконника сброшенные крылья, сжег. Женщина перестала оборачиваться уткой. Еще популярная сказка: муж бросил в огонь сброшенную шкуру животного (чаще всего рыси), в которое колдунья превратила его жену. Шкура сгорела, женщина вернула себе человеческий облик. С мужчинами тоже работает. Женатая на сопливом козле женщина тайком сожгла козлиную шкуру, и недавний мерзкий зверь («сопли у него бегут, слюни текут») навсегда остался красавцем (все три примера: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. № 264, 266, 277). Схема отчего-то не срабатывает именно на царевне-лягушке. Почему? А потому что «Царевна-лягушка» попросту копирует «Финиста ясного сокола», только там история для девочек, а тут для мальчиков. Отсюда одинаковые прогулки до Яги в железных ботинках, трудное добывание бежавшего партнера. Психологии тут примерно ноль. Да и о какой арке взросления можно говорить применительно к сказочным схемам, где каждый персонаж – трафарет и картонка? Персонажи в сказках вообще не меняются. Перемены характера – изобретение литературы. Сказка намного проще. Здесь не меняется никто и никогда. Народные сказки не про психологию. Они удивительные и крайне образные произведения, которые очаровывают именно своей алогичностью и странностью. И в их причудливых образах чего только не видят. Но, как в пятнах Роршаха, смыслы тут привнесенные. Сами сказки проще, добрее, милее: «А ну-ка! Железные сапоги надевай и иди за клубком ниток в лес в поисках избы на птичьих ногах, которая вертится, как вентилятор, там тебя бабка навозом накормит и скажет, чего делать дальше… Но, может, и съест тебя. Это уж как получится. Иди!» Минутка этнографии #среда_скакухи