Большое видится на расстоянии. Великое — через его повтор. Один из лучших современных русских писателей — это журналист Андрей Колесников. В 2000 году в газете «КоммерсантЪ» был напечатан путевой очерк «Восстание грибов в Воронежской области». Текст, с которого нужно начинать знакомство с новой российской литературой. В нём молоденький Колесников понял вообще всё. Рассказчик прибывает в Воронежскую область, охваченную грибным безумием: помешавшиеся воронежцы массово гибнут от лесных даров. Причём не по ошибке, а с желанием испробовать ядовитое лакомство. В самом начале очерка спасённый мужчина изо всех сил рвётся из больницы домой: Зачем же он просился, спросите вы? А просто он хотел доесть эти грибы, потому что не пропадать же им, в конце концов. А доев, он через несколько дней и умер в больнице. В 2000 году экономика дала рекордные 10%, на место распавшегося Ельцина пришёл Путин, сепаратизм решили давить, и при всех неурядицах казалось, что страна понемногу входит в норму, что впереди понятные рыночные отношения с их неизбежным благополучием. Это и по литературе было видно, где гремела фандориана, ведь сыщик — образцовый герой среднего класса, потребность в наёмном защитнике. Вторым обывательским героем — психотерапевтом — готовился стать Пелевин. Но уже в самом начале, уже в этом двухтысячном, реальность разодрало что-то древнее, чёрное, совершенно непредставимое. В Воронежской области восстали грибы: люди потянулись в леса умирать. Ещё не писали про русскую хтонь, ещё не разрослась русская же психоделия, а Дмитрий Горчев не вёл ЖЖ. Очерк Колесникова стал первым столкновением с вздрогнувшим великаном, сюрреалистической попыткой выяснить предназначение русского человека. Причём выяснить не на постмодернистской (Пепперштейн) или маргинальной (Мамлеев) основе, а на понятном всем материале, в быту. В общем виде Колесников написал вот о чём: у русского человека есть непреодолимая тяга к погибели, которую он не может себе объяснить и не может ей противиться. Даже врачи-токсикологи, даже микологи и силовики идут в лес, чтобы убить себя. Естественно, это литературный приём, гипербола, но из него понятно и русское равнодушие к последующему ковиду, и спокойное восприятие войны, и почему Ницше уловил тот безропотный фатализм: …с каким русский солдат, когда ему слишком в тягость военный поход, ложится наконец в снег. Ничего больше не принимать, не допускать к себе, не воспринимать в себя — вообще не реагировать больше… Глубокий смысл этого фатализма, который не всегда есть только мужество к смерти, но и сохранение жизни при самых опасных для жизни обстоятельствах… Написанный в первый путинский год, очерк до сих пор работает как политическая метафора: вновь «кинутая и обманутая», Россия опять пытается о чём-то договориться с заранее известным пробросом. Что, этого кто-то не понимает? Все прекрасно понимают. Но «не есть» нельзя. Невозможно. Под видом репортажа Андрей Колесников уже четверть века занимается художественной литературой. Его очерки и путевые заметки сложились в большую книгу о бытовом закулисье, которая объясняет Россию куда точнее, нежели монографии или романы о русской судьбе. Всё у Колесникова о неглавном, с придурью, притом, что он как никто приближён. Но вместо того, чтобы спросить важное, Колесников дурашливо размышляет о грибах и посевах. Казалось бы, ну что за глупости, но ведь работает! Только оно и работает… Андрей Колесников — это такой Веркин от мира журналистики, а Эдуард Веркин — это такой Колесников от мира литературы. Воронежский анабасис кончается печальным разговором с микологом: — Поймите, — холодно сказала она на прощанье, — ведь грибы — только наполовину растения. — Как вы сказали? — А наполовину... — продолжила было она и только тут замолчала. Ответа очерк не даёт. Но очевидно, что наполовину — мы.