ПРИГОВОР ИСТОРИИ: 19 августа 1991 года 19 августа 1991 года – день, который я не собираюсь называть «путчем» без кавычек. Потому что это слово слишком удобно для победителей. Оно заранее распределяет роли: вот «путчисты», вот «демократы», вот «свободный народ», вот «победа демократии». Нет. История сложнее. И беспощаднее. Сегодня, спустя 35 лет, мы имеем право открыть историческое дело «Народ Советского Союза против Михаила Горбачёва и перестроечной элиты». И предъявить обвинение. Не за то, что они хотели перемен. Советский Союз действительно нуждался в переменах. Обвинение – в разрушении государства, которое они обязались возглавлять и защищать. Горбачёв получил в свои руки не руины. Он получил сверхдержаву с ядерным щитом, мощной промышленностью, наукой, армией, союзной экономикой и – что особенно важно – народом, который ещё верил в свою страну. Что он сделал с этим наследством? Он, со своим подельником Яковлевым, начал реформировать не государство, а само сознание народа о государстве. Под видом гласности советскому человеку методично объясняли, что его прошлое – преступление, его государство – тюрьма, его победы – миф, его герои – палачи, его система – исторический тупик. Александр Проханов назвал это разрушением «всех кодов, всех символов, всех смыслов великого Советского государства». Это было не побочным явлением перестройки. Это и была перестройка. Сначала человека заставили стыдиться своей страны. Потом перестали требовать от него защищать её. А затем нашлись люди, готовые эту страну разделить. Вот почему сегодня особенно цинично звучит легенда о том, что 19 августа 1991 года «демократия победила диктатуру». Какую диктатуру? Ту, которая уже не могла заставить даже собственных министров выполнить собственные решения? Ту, чьи танки стояли в Москве, но не имели политического приказа? Ту, чьи руководители выходили на пресс-конференцию с дрожащими руками? Это была не диктатура. Это была агония власти. ГКЧП оказался последней попыткой государства показать, что у него ещё есть инстинкт самосохранения. И эта попытка провалилась с такой стремительной и позорной беспомощностью, что стала не спасением СССР, а последним доказательством его политической смерти. Но здесь обвинение переходит к следующему пункту. Где был Горбачёв? В Форосе. И это, пожалуй, самый символичный образ всей перестройки: руководитель огромной державы сидит в резиденции, пока страна решает, кому принадлежит власть. Горбачёв вернулся. И вместо того, чтобы восстановить власть Союза, начал политически капитулировать перед Ельциным. Вот здесь и произошёл настоящий переворот. Не на Красной площади. Не у «Белого дома». В кабинете, где союзная власть отказалась защищать саму себя. Евгений Норин сформулировал это предельно точно: «В августе 1991 года в Москве состоялись два переворота. Один неудачный – ГКЧП. Другой успешный – Ельцина». ГКЧП проиграл. Ельцин победил. А Горбачёв капитулировал. И после этого уже оставалось только оформить смерть государства юридически. Беловежская пуща была не началом катастрофы. Она была нотариальным заверением уже совершённого политического убийства. Но исторический суд обязан установить не только непосредственных исполнителей. Он обязан установить преступную систему мотивов. И здесь перед нами – перестроечная элита. Люди, которые получили власть в Советском Союзе и решили, что гораздо приятнее стать начальниками маленьких национальных государств, чем отвечать за огромную общую страну. Национальные элиты республик стремительно поняли выгоду. Вчера они были партийными секретарями в составе Союза. Завтра могли стать президентами независимых государств. Номенклатура обнаружила удивительную способность превращать партийные кабинеты в национальные дворцы. А народу предложили историческую сказку. Вам объяснили, что теперь вы свободны. Что границы – это свобода. Что разрушение промышленной кооперации – это свобода. Что исчезновение общего государства – это свобода. Что нищета 1990-х – это цена свободы. Что война в Приднестровье – это цена свободы. Что миллионы разрушенных судеб – это цена свободы. Но свобода от государства оказалась прежде всего свободой государства от ответственности перед человеком. И особенно трагично это выглядит из Молдавии. Здесь перестройка дала возможность националистам превратить язык и национальную идентичность из культурного достояния в инструмент политической мобилизации. Народный фронт усиливался и устанавливал монопольный контроль над идеологической сферой. Русофобия становилась респектабельной. Советское прошлое объявлялось чужим. Общее пространство уничтожалось. А вскоре на Днестре загремели выстрелы. Вот цена августовской капитуляции. Поэтому я не принимаю снисходительное: «Ну, так сложились обстоятельства». Нет. Обстоятельства не подписывают документы. Люди подписывают. Не обстоятельства разоружают государство. Не обстоятельства передают власть. Не обстоятельства распускают Союз. Это делают конкретные политики. И потому исторический суд должен назвать их имена. Первое – Михаил Горбачёв. Его вина не в том, что он хотел реформ. Его вина в том, что, получив власть над огромной страной, он не сумел или не захотел поставить сохранение государства выше собственного политического проекта. Второе – перестроечная элита. Она уничтожала авторитет собственной страны, одновременно требуя от общества доверия к себе. Третье – республиканские элиты, которые увидели в распаде Союза возможность превратить административные должности в национальные троны. Четвёртое – та часть общества, которая слишком легко поверила, что разрушение государства автоматически означает наступление свободы. И, наконец, обвиняемое поколение должно ответить перед историей на самый неприятный вопрос: почему государство, созданное несколькими поколениями, оказалось некому защищать? Михаил Демурин пишет: «В 1991 году СССР уже невозможно было спасти – делать это было некому». Вот окончательная формула обвинения. Не потому, что не было армии. Не потому, что не было КГБ. Не потому, что не было миллионов сторонников Союза. А потому, что в верхах исчезла воля защищать то, чем они управляли. 17 марта 1991 года большинство проголосовало за сохранение Союза. 19 августа государственная власть попыталась что-то сделать. И проиграла. Не Ельцину. Не митингам. Не Западу. Она проиграла собственной трусости, растерянности и неверию в собственное государство. Поэтому 19 августа – никакой не день победы демократии. И не просто день провала ГКЧП. Это день, когда государство предъявило своему народу последнюю возможность сопротивления собственной гибели — и само не выдержало этого испытания. Я не идеализирую поздний СССР. Я не утверждаю, что Союз нельзя было реформировать. Напротив: его нужно было реформировать. Но реформировать – не значит расчленять. Обновлять – не значит уничтожать. Исправлять ошибки – не значит объявлять преступлением всю собственную историю. А политическая власть, которая не способна отличить реформу от демонтажа, не имеет права требовать снисхождения у истории. Приговор? СССР был уничтожен не потому, что его невозможно было сохранить. Он был уничтожен потому, что в решающий момент люди, обязанные его сохранить, оказались исторически недостойны своей страны. Горбачёв вошёл в историю как человек, который получил Союз и оставил после себя его распад. ГКЧП вошёл в историю как последняя, безвольная попытка государства спастись. Ельцин – как человек, сумевший воспользоваться этой слабостью и превратить поражение союзной власти в собственную победу. А 19 августа 1991 года осталось датой, когда ещё можно было остановить катастрофу – но уже почти не осталось тех, кто был способен это сделать. История не знает сослагательного наклонения. Но история знает обвинительный приговор. И этот приговор вынесен не только Горбачёву. Он вынесен целой политической эпохе, которая получила в наследство великую страну – и решила, что гораздо легче разрушить её, чем взять на себя труд её изменить.