Древнерусская литература Книги и вообще письменность появились на Руси после Крещения, так что их состав и содержание определялись прежде всего потребностями Церкви. А в глазах Церкви искусство ради искусства было делом опасным, ведь такое искусство способно притягивать внимание — а значит, и помогать дьяволу, который обязательно воспользуется случаем отвлечь людей от молитвы и каким-нибудь хитрым способом ввергнуть души человеческие в соблазн. Дабы этого не допустить, некоторые популярные формы народных развлечений — например, площадные комедии — были прямо запрещены церковными канонами (при этом именно площадная комедия — одна из тех форм искусства, от которых произошел современный театр). Конечно, реализовать такие суровые запреты было непросто: «трубы, скоморохи, гусли и русалии» продолжали, как признавали древнерусские проповедники, «переманивать» народ от Бога. В то же время упоминания скоморохов в источниках домонгольской поры единичны, а примеры их творчества, восходящие к столь ранним временам, нам и вовсе неизвестны. Та словесность Древней Руси, с которой имеет дело современный читатель, — словесность сугубо религиозная, а ее основная задача — приносить душевную пользу. Браться за перо имеет смысл лишь постольку, поскольку результат твоего творчества поспособствует спасению души. Такая целевая установка вовсе не исключала изящества слога. Напротив, божественные истины столь сложны и блистательны, что излагать их «простым» языком невозможно, и даже искусного писателя эта задача способна поставить в тупик. Автор «Сказания о [святых князьях] Борисе и Глебе», обращаясь к героям своего сочинения, признается: «Не знаю, как вас похвалить, и что сказать, не понимаю и не могу придумать. Я бы назвал вас ангелами, которые быстро приходят к скорбящим, но вы во плоти жили на земле среди людей. Я бы именовал вас людьми, но вы превосходите разум человеческий чудесами своими и помощью слабым. Я бы провозгласил вас цесарями или князьями, но ведь вы показали больше смирения, чем самый простой и смиренный из людей, и именно за это допущены на небеса в райские жилища…». Иначе говоря, ни одно определение само по себе не способно передать величия жертвы, которую принесли князья-мученики, а значит, надо найти таких определений как можно больше — вдруг, как станут говорить много позже, количество перейдет в качество и на пересечении множества смысловых полей все-таки проявится что-то отдаленно похожее на описываемый объект? Мысли выражались с помощью сложных многоплановых сравнений. К примеру, обращаясь к своему князю, автор рубежа XII–XIII веков Даниил Заточник последовательно сопоставляет себя с «бледной травой, выросшей между стенами», ягненком, младенцем и «птицей небесной» — общее здесь то, что все они зависят от милости свыше, которой добивается от своего адресата и сам Даниил. Человечество можно было уподобить храму премудрости Божьей, который держится на семи столпах, по одному на каждый из семи Вселенских соборов. Сами книги образно именовались реками, которые поят Вселенную. Важнейшим умением древнерусского книжника был подбор синонимов — чем больше, тем лучше. Например, говоря о Крещении Руси, можно было сказать, что русские люди «приблизились к Богу», «отвергли дьявола», «осудили службу сатане», «оплевали беса», «познали Бога истинного» и т. д. А особенно хорошо, если все найденные обороты удастся соединить в одном предложении. Понятно, что предложение от этого разрастется и читать его станет неудобно. Но и предметы, о которых идет речь, не обязаны быть доступными. «Труднопроходимые книги» — вот как определяется христианская литература в одной из древнейших русских рукописей, «Изборнике» князя Святослава 1073 года. Записки о Средневековье