Вчера не стало нашего коллеги Эриха Юрьевича Соловьёва. В прошлом году мы планировали взять у него интервью для Ежегодника и даже подготовили вопросы, но как-то не срослось: Эрих Юрьевич сказал, что вопросы получились очень глубокие и личные, и из-за здоровья найти в себе силы быстро ответить на них ему будет непросто, так что в срок подачи материалов он не уложится; а потом как-то забылось. Как бы то ни было, чтобы придумать вопросы, мы прочитали значительную часть того, что Соловьёв за свою жизнь написал, и многое, разумеется, — впервые. Когда читаешь его подряд, трудно не заметить, что у Эриха Юрьевича был по-настоящему блестящий литературный талант. Его работы просто приятно читать. Его самая первая статья, очерк об экзистенциализме в «Вопросах философии», написана остроумно и вдохновенно, с продуманной драматургией и трогающей за живое развязкой. Непонятно ни как такое могло быть тогда написано, ни как оно могло быть опубликовано в ВФ: нет ничего более непохожего на «советскую» философию, чем этот текст. Его две книжки про Канта — красивые и увлекательные, написанные в каком-то совершенно своем жанре, к которому трудно было подступиться кому-то кроме него. Его биография Лютера читается на одном дыхании как остросюжетный исторический роман и рисует совершенно удивительного и неожиданного Лютера: не религиозного фанатика, а сомневающегося философа, жаждущего, чтобы его кто-то переубедил в честном споре (если вам надо выбрать из Соловьёва что-то одно, то прочитайте эту книгу). Том этических сочинений Канта под его редакцией — лучший в пятитомнике мотрошиловской билингвы (так говорит Круглов, а в том, что касается Канта, мы склонны Алексею Николаевичу верить). И, конечно, его многочисленные эссе, написанные в стиле, который он сам характеризовал как «историко-философская публицистика»: с исторической точностью, но реактуализирующие сюжеты из прошлого для нужд того, что заботит нас сегодня. Эрих Юрьевич ушел последним из блестящего поколения историков философии, которые создали наш сектор: он, Жучков, Мотрошилова, Длугач. Они теперь сами часть той истории философии, изучению и попечению о которой они себя отдали. Нам остается только заботиться о ней вслед за ними и, будем надеяться, не хуже их.