Дело случая

Тема демонтажа памятника Солженицыну, как видим, вызвала в эти дни заметный отклик среди коллег по телеграм-каналам. Спорят о писателе, его книгах, его биографии и о том, заслуживает ли он вообще бронзы на городской улице. Но, на наш взгляд, художественная ценность произведений Солженицына — вопрос хотя и любопытный, но к случаю почти не относящийся. Она всегда была спорной: у него есть сильные тексты, есть откровенно тяжеловесные, а есть и такие, которые скорее интересны как документ эпохи, чем как литература. Но Солженицын в российской публичной жизни давно перестал быть просто писателем. Он — символ, знак определённого периода, фигура, вокруг которой выстраивалась целая система смыслов. Именно поэтому памятник нельзя оценивать в отрыве от политического контекста. Его установили в 2015 году, то есть не в пылу перестроечного энтузиазма и не сразу после возвращения писателя из изгнания, а в совершенно иную эпоху. И это было не нейтральное культурное событие, а вполне читаемый жест: позиция Солженицына признана, одобрена и встроена в официальную картину мира. Памятник, по сути, фиксировал согласие власти с тем образом России и её истории, который писатель отстаивал. Теперь, когда встаёт вопрос о его демонтаже, речь идёт уже не о вкусе к прозе и не о претензиях к отдельным книгам. Речь о том, что прежняя идеологическая рамка перестала быть обязательной. Показательно и то, насколько недавно всё выглядело иначе. У Солженицына в современной России был, пожалуй, лучший адвокат, какого только можно было представить. На открытии уже другого памятника - в Таганском районе Москвы - президент назвал его «истинным патриотом России», противостоящим любым проявлениям русофобии. После таких слов сама мысль о том, что где-то памятник Солженицыну могут убрать, казалась немыслимой. Не потому, что вокруг него не было критиков, а потому, что его фигура была защищена высшей официальной санкцией. А когда защита исходит с самого верха, спорить с монументом — значит спорить с установленным порядком вещей. Но времена меняются. Эпоха, в которой Солженицын был частью официального канона, закончилась. На его место приходит другая система координат, в которой от деятелей культуры и общественной жизни требуется не столько личная позиция, сколько безусловная встроенность в текущую повестку. В этом смысле Солженицын воплощает именно тот тип патриотизма, который новой власти уже не очень удобен: патриотизм с инициативой снизу, с собственным мнением, с готовностью спорить даже с теми, кто формально находится на твоей же стороне. Это неуставщина в самом широком смысле — нежелание маршировать в общем строю только потому, что так велено. Такой человек может искренне болеть за страну, но при этом иметь собственное представление о её болезнях, о власти, о прошлом и будущем. И именно это сегодня ценится всё меньше. Новой, грамотно идеологизированной России будущего волюнтаристы и люди с независимой позицией, пусть даже горячо любящие Родину, не особенно нужны. Нужны исполнители, трансляторы и хранители уже утверждённых формул. А Солженицын, при всей противоречивости его наследия, был прежде всего человеком, который не позволял государству полностью присвоить себе право говорить от имени народа. Возможно, именно это и делает его фигуру неудобной сегодня. Памятники, как известно, ставят не только великим, но и удобным. Когда удобство заканчивается, начинается спор о величии. 🎲@matter_of_chance