Мастер пера

Интерес к прошлым свершениям в космосе давно стал чем-то вроде светского ритуала — почтение, воспоминание, повторение известных дат и лозунгов. Но это знание о героическом прошлом никак не делает будущее космической отрасли ближе. Сколько бы граждан ни называли без запинки 12 апреля 1961 года, от этого не становится больше проведенных стартов и освоенных орбит, а полёты не приближаются к иной звёздной высоте. В действительности к звёздам человечество движется не под аплодисменты, а в тишине лабораторий и цехов, где часто всё решает не общественный восторг, а государственная воля и бюджетные строки. Но если в наше, мягко говоря, экономически непростой время десятки триллионов бюджетных рублей уходят на контроль цифрового пространства, а не на условные космические корабли, то это красноречивое отражение того, куда направлен интерес государства и какими считаются "приоритетные направления развития". В этом смысле показательна сама постановка вопроса: легче регулировать общественное восприятие действительности, чем открывать людям новую действительность — где нет привычного контроля, где за пределами атмосферы не действуют привычные формы власти. Космос в этом смысле слишком свободная идея, слишком неуправляемая, и потому — лишённая поддержки именно там, где поддержка решает всё. Парадокс нынешней России в том, что взятый в какой-то момент курс на традиционализм, призванный якобы укрепить культурную устойчивость, постепенно превратился в курс на архаизацию — уход от будущего в охраняемое прошлое. Это не просто идеологический поворот, а сдвиг в мышлении: с ориентации на потенциальное к ориентации на воспоминание. Но освоение космоса невозможно в парадигме воспоминания, оно требует мышления открытого, авантюрного, рискованного. Освоение космоса — это антиархаичный проект по определению. Он предполагает готовность к риску, открытость неизвестному, умение принимать непрогнозируемые решения и тратить ресурсы без немедленной окупаемости. Архаизация удобна: она не требует ни новых технологий, ни новых смыслов, ни новых форм мышления. Но именно поэтому она становится непреодолимой преградой для всего, что связано с космосом — пространством абсолютного новаторства, где нельзя действовать по шаблонам и инструкциям. Недостаточно знать, кто первым полетел к звёздам, важно захотеть полететь снова. А чтобы захотеть, нужно, чтобы общество и государство разделяли одну идею — идею выхода за пределы, а не закрепления в границах. Пока же эти границы только сжимаются: в цифровом, политическом, идеологическом смысле. Печально не то, что россияне стали хуже знать дату 12 апреля, а то, что исчезает сама среда, в которой такая дата могла бы появиться снова. Гагаринский полёт стал возможен потому, что инженеры, учёные и военные работали в ситуации экзистенциального вызова — и он же породил всеобщий интерес. Сегодня экзистенциальные вызовы есть, но они направлены внутрь, а не вверх. В такой атмосфере празднование Дня Космонавтики все больше приобретает черты карго-культа, возникшего на обломках древней очень развитой цивилизации, к которой мы, увы, теперь не имеем никакого отношения. Ваш Юрий Долгорукий