Вчера ресторан Сахалин отпраздновал свои восемь великолепных лет – как же стремительно несётся время! Гастрономический сет был идеальным. Хурма с тартаром из тунца и икрой, где я от первой ложки на три секунды зависла. Тунец лёг на язык, как первое прикосновение в темноте, когда ещё не знаешь – сон это или уже явь. Шёлк. Прохлада. Полная, абсолютная сдача. Икринки лопались на нёбе – одна, другая, третья – как пульс, как чужое сердцебиение, которое вдруг стало твоим. Татаки Вагю с фуа-гра. Мясо было розовым – тем самым розовым, от которого что-то обрывается внутри. Едва тронутое огнём. Едва. Как кожа, которую только что целовали – ещё горячая, но уже не твоя. Первый кусок – и челюсти свело. Не от вкуса. От понимания. Это было мясо, которое знало, чего я хочу, раньше, чем я сама. Фуа-гра не таяла – она сдавалась. Растекалась по нёбу жирным, бесстыдным, абсолютно бесстыдным признанием в том, в чём не признаются даже себе. Я жевала медленно. Слишком медленно. Неприлично медленно. Это было мясо, которое не просит – берёт. Я отдала) Томаты со страккино. После всего этого – томаты. Томаты были, видимо, узбекскими – из тех, что помнят солнце не как свет, а как прикосновение. Яркие. Жёлтые. Страккино обволакивала мякоть – той самой консистенции, за которую убивали в Ломбардии. Она гладила томат изнутри, и томат позволял. Равиоли с крабом и тыквой. Тесто было тонким. Я чувствовала начинку сквозь него, как чувствуешь чужое тепло сквозь шёлк. Первый надкус – и тесто сдалось. Разошлось. Раскрылось. Краб был сладкий, свежий, с той самой йодистой ноткой моря, от которой что-то сжимается внизу живота. Лосось Веллингтон с гребешком. Нож вошёл в тесто – и тесто захрустело. Этот звук. Господи, этот звук. Я разрезала – и замерла. Внутри был лосось – розовый, влажный, идеальный. Но рядом с ним, внутри него – гребешок. Нежный до непристойности. Мягкий до невозможности. Он лежал там, как секрет, который доверяют только в темноте. Первая секунда – вкус. Вторая – понимание. Третья – капитуляция. Я сдалась. Полностью. Окончательно. С благодарностью. Я ела это блюдо так, как читаю стихи в телеграм-канале 'Бахчисарайские гвоздики' – не торопясь, вслушиваясь в каждый слог, позволяя словам – вкусам – проникать туда, куда обычно не пускаю никого. Торт: белый шоколад, фундук, белый трюфель. Он лежал на тарелке, как обещание, которое нельзя произнести вслух. Первое прикосновение ложки – и корочка поддалась с тихим вздохом. Внутри – влажно, почти неприлично мягко. Белый шоколад не таял – он растекался по языку медленно, как чужие пальцы по коже в темноте. Фундук хрустнул – и я вздрогнула. Это был тот самый хруст, когда что-то ломается правильно. Когда сопротивление становится частью удовольствия. А потом – трюфель. Настоящий. Его стружка легла поверх, как последний слой одежды, который снимаешь уже не руками– дыханием. Земляной, животный, почти неприличный запах. Так пахнет кожа в ложбинке ключиц после долгой ночи. Так пахнет хотеть. Я закрыла глаза. Второй кусочек я ела медленнее. Держала во рту, пока шоколад не стал температурой тела – моей температурой. Граница исчезла. Я не ела торт. Торт становился мной. Или я – им. Третий кусочек я не помню. Только помню, что утончённо облизала ложку. И что мне абсолютно не было стыдно. Благодарю Борю и Иришку за заботу и внимание, которые они дарят мне на протяжении стольких лет. Браво всей команде! Желаю ресторану процветания и новых гастрономических триумфов, которые будут покорять искушённую московскую публику✨