Записки Ма Женчжи

Возвращаюсь к обещанному посту об «Инциденте». Расскажу, почему он меня зацепил и не отпускает, что в моём случае редко бывает с художественными фильмами. Даже если абстрагироваться от сути фильма, от всей истории, от возможных и невозможных толкований, первое, что не бросается в глаза и не лежит на поверхности, но что должно быть сказано об этой работе, — то, как незаметно в ней переплелись все языки повествования, которыми обладает кинематограф, но на которых обычные фильмы редко обращаются к зрителю. Это тем более удивительно, если знать, что режиссёром и сценаристом выступил молодой еврейский парень, 27-летний мексиканец Исаак Эзбан. Каких только фантасмагорий не придумаешь в погоне за славой и красивыми мексиканками. Вернёмся к киноязыку. В самом начале фильма нас встречает Четвёртая («Циклическая») симфония Шумана, в которой мелодии первой части обыгрываются в остальных частях, тогда как в других симфониях Шумана каждая часть существует практически отдельно. Цикличность симфонии перекликается с зацикленностью сюжета. Для самого сюжета это никакой нагрузки не несёт, но примечательно само желание режиссёра добавить глубины даже в таких малозаметных деталях, использовать все доступные возможности художественной выразительности. Второй язык — работа оператора. В некоторых эпизодах, поворотных для судьбы героев, кадр скошен и съёмка ведётся слегка под углом: так отмечены переломные моменты, где герои существуют одновременно в двух ипостасях — реальной и псевдореальной. Здесь игра оператора уже неразрывно связана с сюжетом. И третий язык, как несложно догадаться, — само повествование. Истории довольно простые, по отдельности они выглядят глупо и банально, но общая линия повествования превращает парад абсурда в удивительный шедевр киноискусства. Следующую часть поста я уберу под спойлер: советую читать её уже после просмотра фильма. В надежде, что эту часть читают те, кто фильм посмотрел, я не буду пересказывать сюжет. Приступим сразу к делу. В жизни каждого героя циклическая история происходит дважды: в юности и в старости. Это несложно заметить. Сложнее заметить роли, в которых оказываются герои — не реальные люди, а их двойники. Назовём их для ясности Страдающими ипостасями. В первом случае они просто наблюдают за чужой ошибкой, совершённой не по их вине. Они становятся вынужденными свидетелями того, как человек, совершивший ошибку, жалеет о содеянном, винит себя и дряхлеет. Сами же они отчётливо помнят Жертву, и эта память поддерживает их жизнь, даёт им заряд сил; благодаря этому здесь, в зацикленной реальности, они производят энергию для своих Реальных ипостасей. Проходит отведённое время (35 лет), и в момент своей смерти Старая ипостась говорит Молодой: «Это не худший из миров, оставайся здесь, не совершай ту ошибку, которую совершил я». И одновременно передаёт красную книжечку, в которой написано, как совершить ту самую роковую ошибку. Другими словами, старшее поколение предупреждает молодых, чтобы те оставались собой и помнили свои имена, но своим же примером показывает, что никто этому не учится: все мы берём красные книжечки, берём новые имена и идём совершать ошибки. Чтобы запустить цикл иллюзорного мира, достаточно одной ошибки, ведущей к жертве. Но в реальном мире героя губит не одна оплошность, а сложившийся паттерн поведения. Роберто разбивает ингалятор, а затем разводится с женой не случайно, а потому что он от природы туповат и неуклюж. Марко (бывший Даниэль) стреляет из пистолета, потому что менты носят с собой оружие и склонны к насилию (очень грубо, но смысл такой). Иначе говоря, к злоключениям приводит не сама ошибка, а паттерн. Когда ошибка или цепь ошибок совершена, мы теряем возможность выйти из лабиринта и снова и снова возвращаемся к прошлому — вплоть до самой смерти. Рядом с нами в это время проживают свою лучшую жизнь молодые люди, которым эта жизнь кажется простой, банальной и самозакнутой. Лишь в самом конце режиссёр даёт надежду на спасение: невеста умирает в свадебном платье, не сменив одежду. Это значит, что она не перешла на второй этап, осталась на эскалаторе, и маленький мальчик забирает у неё не красную книжечку, а хомячка, тем самым разрывая цикл. Впрочем, здесь неясно, почему невеста оказалась на эскалаторе и откуда взялся мальчик: предпосылок для этой части истории в фильме нигде не было. Это, пожалуй, единственная натяжка во всём фильме, который и по замыслу, и по исполнению вполне может стоять первым в рейтинге Лучших фильмов, заставляющих задуматься хоть о чём-то.