Тезисы Евы К.

Первый и третий завет сходны своей имманентностью. Секулярная современность недаром с самого начала осознает себя именно как возрождение древнего мира. Но только если в случае первого речь идет об имманентной способности в ее наиболее полном и совершенном разворачивании (безукоризненное великолепие слова, поступка, позы), то третий завет - это завет имманентности Невозможного, прежде всего, субъекта и “я” в его внутренней неограниченности и неисчерпаемости, каждое мгновение взрывающегося новыми небывалыми переживаниями, или проваливающегося в глубины собственных провалов (начиная с Декарта воронка в воронке или дыра в дыре продолжает оставаться одной из главных схем европейской субъективности). Второй же завет противостоит и первому, и третьему, как завет Трансцендентного и Запредельного. Здесь абсолют и субстанция даны всегда как “переход за”, как разрушение и крушение того, что может быть достигнуто в наиболее полном разворачивании способности, как отречение именно от самого совершенного. Необходимо достигнуть предела для того, чтобы оттолкнуться и переступить. Каждый завет начинает там, где заканчивает предыдущий. И именно поэтому четвертый завет, также как и второй, отстраняется от имманентности. Однако здесь речь идет уже не о выходе за пределы, а о том, чтобы растянуть имманентное изнутри, встряхнуть его, сделать так, чтобы места/о оказалось довольно, а основания - достаточно. Тем не менее, так же, как и трансцендентность второго завета, зумирование четвертого предполагает некоторое насилие по отношению к спонтанному. Поэтому второй и четвертый завет могут стать союзниками: аскеза и альтруизм в таком случае используются как оружие, помогающее раз-двинуть взрыв субъективности.