Тезисы Евы К.

Вся суть оправдания модерна изнутри теологии (то есть вообще единственного осмысленного его оправдания), понимания современности как “Третьего Завета”, основывается на прояснении того факта, что проявление абсолюта вне смысла и понимания выше, чем всякая осмысленность и понятность. Или, если сформулировать это “на теологическом” - Бог в большей степени проявляет себя в секулярном и отказывающемся от него мире, чем в признающем его и служащем ему мире религиозном. Только этим и объясняется придание высшей значимости имманентному: а смысл современности и заключается в этом утверждении высшего права имманентности, то есть мира без мысли, цели и ценности. Есть высшие смыслы, есть исток этих высших смыслов, “тайное желание”, лежащее в их основе, тьма по ту сторону света - но для Бога эти смыслы и их исток ничтожны. Именно поэтому божественное более непосредственно раскрывается не в тьме и не в свете, а в лежащем по тут сторону от них безразличном и бессмысленном. Если не понимать этот ход мысли, невозможно понять то значение, которое имманентное приобретает в современной мысли. Однако здесь есть также и дополнительный момент. Бессмысленное как будто раздвоено внутри себя на “нижнее” и “верхнее”. Нижнее - это то, с которым мы сталкиваемся в повседневности: оно раскрывается как преграда и барьер для понимания и оценивания, как то, что мы, несмотря на все свои усилия, не может освоить и усвоить, как “недо-мысль” или “недо-дело”. Поэтому оно отмечено духом уныния и тяжести. Оно дано нам как то, что отталкивает и не поддается. С другой стороны, если мы его осваиваем, оно теряет именно свою непроницаемость, делаясь еще одной частицей смысла, прирученной миром. Высшее усилие мысли современности (и здесь нет различия между спекулятивной теологией и философией) направлено на прояснение этого “бессмысленного остатка” изнутри: нахождение такого способа его освоения, который не делал бы его “слишком человеческим” - но в то же время избавлял бы от характера тяжко-непроницаемого. В его основе лежит стремление к раскрытию “нечеловеческой сердцевины человеческого”: сверх-способности или особого рода знанием, позволяющим ориентироваться во “вне-смысловом”. Только такое знание и наделяет ценностью и значимостью все его остальные способности (поэтому третий завет “не нарушает, а исполняет”: смысл всегда имел смысл лишь от того и лишь постольку, поскольку имел дело с этим “высшим бессмысленным”). Однако Третий Завет в этом смысле является промежуточным. Главной формой, в которой секулярная современность решает эту проблему “освоения бессмысленного”, является Имманентное Невозможное: оно “присваивается без присвоения”, удерживается именно в своем статусе “неудерживаемого” - то есть как ускользающего. Остаток при этом оказывается не тупым и тормозящим действие и мысль, а тем, что им предшествует и только и придает ценность. Главными и предпочтительными конфигурациями мысли и действия поэтому становятся такие, в которых максимальным образом может быть создано “не место” для этого неразмещаемого. Отличие Четвертого Завета заключается в том, что теперь мы в состоянии войти внутрь самой этой области имманентного - а не только рассматривать ее издалека, с точки зрения ее эффектов для действия и мысли. В этом отношении четвертый завет также относится к третьему как снимающее исполнение: он продолжает то же движение освоения бессмысленного, однако производит высадку на континент, который в рамках мира Третьего Завета лишь очерчивался издалека. Это происходит благодаря конкретному разворачиванию знания о бессмысленном как таковом. Кантовская философия была первым шагом на этом пути. Собственно, вся значимость Канта заключается в том, что он был агентом - или пророком - Четвертого Завета, размещенным глубоко в мире третьего. Делез - это уже Иоанн Креститель, стоящий на границе прежнего и нового миров. Теперь же очередь за коллективным мессией Четвертого Завета: простым знанием, спускающимя в ад бессмысленного и проясняющим его изнутри, превращая саму его тяжесть в топливо для вечного двигателя прояснения.