Экономика долгого времени

«Современная Британия, по Эджертону, возникла не из империи (которая сама служила предлогом для протекционизма через систему имперских преференций), а из свободной торговли. В эдвардианскую эпоху почти всё можно было ввозить в страну беспошлинно. «Полный английский завтрак» тогда состоял из датского бекона, голландских яиц и хлеба из аргентинской пшеницы. Хлопок поступал из США, железная руда и древесина — с континента. Лозунг «Покупай британское», столь распространённый в более поздние годы, когда отечественное сельское хозяйство и промышленность укрылись за тарифами, тогда был бы просто бессмысленным. Начиная с 1930-х годов и особенно после Второй мировой войны, ситуация изменилась. С введением всеобщей воинской повинности, защитой автопроизводителей и использованием националистической риторики правительством Эттли, Британия всё больше становилась похожей на национальные государства континентальной Европы. Здесь, следовательно, начинается «восхождение» той самой «нации» — под звуки шовинистического марша. «Теперь мы обладаем моральным лидерством в мире… и к нам будут стекаться люди, словно в современную Мекку, чтобы учиться у нас в XX веке, как учились у нас в XVII». Эти слова произнёс Най Беван — убеждённый патриот, стоявший левее Эттли и создавший Национальную службу здравоохранения. Не вызывая столь сильных национальных чувств ни одно другое учреждение, Национальная служба здравоохранения (NHS) остаётся бесспорным символом послевоенной Британии. Эджертон, однако, относится к её мифологии без почтения. Он показывает, что обе крупные партии преувеличивали масштабы ресурсов, вложенных в её создание в 1948 году: консерваторы говорили о расточительности, лейбористы — о торжестве социальной справедливости. На деле же холодная война и одержимость Британии идеей «играть выше своего веса» означали, что в начале 1950-х именно оборонные расходы, а не социальные, поглощали 10% ВВП — включая и короткий второй кабинет Эттли, когда Беван с отвращением подал в отставку с поста министра труда после введения платы за вставные зубы и очки ради финансирования вооружений. В 1970-х Британия оставалась скорее «государством войны», чем «государством всеобщего благосостояния»: оборона финансировалась лучше, чем образование или здравоохранение. По мере того как процесс деколонизации набирает ход и нация ищет свою «уникальную торговую марку», читателю представляется феномен деклинизма. Его правдоподобным «отцом» можно считать Оруэлла, но Эджертон обрушивается на Ч. П. Сноу, который в 1959 году прославился утверждением о предвзятости британской элиты против науки и экспертизы. Чушь, возражает Эджертон, и приводит длинный список учёных, оказывавших влияние на государственную политику. Однако правда в том, что многие дорогостоящие технические проекты потерпели неудачу. Британское «независимое» ядерное сдерживание в действительности полностью зависело от американских технологий. Ни одна зарубежная авиакомпания не приобрела «Конкорд». Значительная часть послевоенного массового жилья была построена настолько некачественно, что её впоследствии пришлось снести. Рассматривая более широкий вопрос национальных неудач, Эджертон утверждает, что мировое господство Британии неизбежно должно было быть кратковременным: «остальные» рано или поздно должны были догнать её. И всё же страна не просто сдалась. Военные усилия Британии, по его мнению, были куда эффективнее, чем позволяет думать расхожий образ полковника Блимпа (тема более ранней книги Эджертона Britain’s War Machine). Ещё в 1950 году на долю Британии приходилась четверть мирового рынка промышленных товаров; между 1950 и 1984 годами было лишь два года, когда британцы не получали Нобелевскую премию. Но начиная с 1970-х достижения становятся всё более редкими и всё менее значительными.» https://www.theguardian.com/books/2018/jun/16/the-rise-and-fall-of-the-british-nation-and-these-islands-review