Ни поездов, ни самолетов. Поезд только отъезжает от платформы, раздается стук колес, или начинают реветь двигатели, и самолет разбегается по взлетно-посадочной полосе. В эти моменты я особенно счастлив: пути назад нет, дорога началась, все будет меняться. А перемен требуют сердца. Мне необходима смена картинки, чтобы острее видеть, чтобы не замыливался глаз. Понял это еще в юности, когда на долгие 3 года я потерял возможность куда-либо ездить. Летом 2007 года я женился, жил теперь отдельно от родителей, учился, устроился на работу на радио, где в месяц мне платили 10к, жена в библиотеке получала еще 8. На такие средства путешествовать оставалось только в мечтах. К весне 2008 года я уже ощущал невероятную тоску, хотелось в дорогу, но давила рутина. Отпуск не брал — нужны были деньги, но денег все равно не хватало, и так по кругу. Я остро начал ощущать всю бесполезность своих занятий. «За что получаю я гроши свои? За то что, работая в новостях, транслирую шум времени? Много ли в этом смысла? Есть ли польза?» — думал я и унывал. Приуныл знатно, настолько, что начал ездить на работу на электричках, чтобы создать хоть какую-то видимость путешествия. Тем более, что ветка у меня от дома до работы шла легендарная, та самая, о которой в бессмертной поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки» написано. К этому произведению я тогда и обратился. Книга — тоже путешествие, и в электричке у меня теперь был лучший из возможных попутчиков! «Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян» — писал Ерофеев, и продолжал дальше: «О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия! О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени, чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего этого поровну, то в этом во всем чего же все-таки больше: столбняка или лихорадки?» Близко и больно отозвались слова эти в сердце моем, отозвались и сбили градус тоски. С тех пор в моменты грусти, после работы, стал ходить я на железнодорожный мост, смотреть вдаль, и вспоминать одинокого тоскующего шатена, которому было еще тоскливее. Я приходил домой и мне снились поезда, они везли меня куда-то, а поездам снились сны о самолетах, и они летели куда хотели и где никогда не были.