О приверженности вещам и цифрам. Навеянно Высоцким, Достоевским и путешествием на машине длиною в полторы тысячи километров. Сегодня про хламиду, о возвращении которой я писал. Хотели постирать хламиду. Я не дал. Хламиде ведь совсем чуть-чуть осталось. На ладан дышит. Дыры в рукавах, ткань развалилась — дерни и порвется. Хламиде минуло уже 12 лет, купил её во время бунта. Шел год 14-ый, мне было 27, фатальный возраст. Не иначе. Задержимся на цифре 27. Что есть? Куда иду? Что делать мне? Не знаю. И тихо по течению плыву. Нелегкая с Кривою были близко. И сел я с ними скрасить вечерок. А дальше? Как там было? Выплыл на стремнину? Да так и было. Высоцкий пел о том. Итак меня Нелегкая заносит. Год бунда, я сказал уже о том. Любовь каким-то адом обернулась, и чувство крепкое с натуги порвалось. Печаль я утопил в стакане. С Нелегкой мы распили горькое питье. Вот только легче мне не стало. Печаль томила сердце все равно. С Нелегкою потом пришла Кривая. Всегда бывает так, Высоцкий пел о том. Кривая выход предлагала. Кривой, Какой еще мог быть другой? В тот год и появилась хламида, смерть там на спине. И колдовство. Оно случилось. Смерть постучалась в дверь в ко мне. Ослеп на левый глаз, как ведьма. И глаз слепой мой в текст смотрел. А в тексте Митя Карамазов и насекомое его. То самое, которое в душе он раздавить решил, и раздавил. В беседе с братом сердце вверх ногами кульбит исполнило и снова ожило. Читал я эти строки. Зрение возвращалось. А с ним и жизнь, но жизнь в тени. Я думал — скоро мне в каталке быть, зависеть, но зависеть не хочу. Что я могу? Пожалуй, их избавить… Избавить… В будущем… А что сейчас? Что я могу? Тогда и понял, нужно созидать. Творить во что ты веришь! Делать это! Хламида в дырах вся… Не дал ее стирать, хочу чтоб жизнь в ней дольше сохранялась. Мне памятен тот год. Он тут со мной. Со мной мой выбор. Верю! Был он верный. Я не хочу ее стирать. Ей жить совсем чуть-чуть осталось. На ладан дышит. Дыры в рукавах, ткань развалилась — дерни и порвется…