Из двух турок каждые трое обязательно окажутся поэтами. — как говорят в Турции. Но почему тогда в стране, где поэзия всегда была частью национального самосознания, её визуальные стихотворные эксперименты остаются практически непризнанными — ровно как и неизвестными остальному миру? Вина ли это инертности турецкого общества — или проблема в качестве самих стихов? В причинах разбирается наш давний друг — поэт, издатель, музыкант и исследователь авангарда Павел Заруцкий в своей статье «Турецкая экспериментальная и визуальная поэзия глазами путешественника». Он отправился в Турцию, чтобы рыться в букинистических лавках и поговорить с главными авторами визуальной поэзии. От круговой газели последнего хана независимого Крыма через поэтов-факиров, загипнотизировавших верлибрами турецкое общество, к левым экспериментаторам и до сетевой поэзии и протестных уличных надписей. ведь громче всего пустота рыдает в утробе только что родившей матери Энис Акин Турецкая визуальная поэзия — это пример того, как искусство сопротивляется цензуре, политическому давлению и культурной ригидности, при этом оставаясь уделом маргинальных группировок и одиночек, которые пробуют литературу на прочность вот уже несколько веков. Некоторые разочаровываются в пассионарной силе визуальной поэзии и из раза в раз пытаются её бросить: Моя поэтическая смерть была моим собственным решением. Я шёл слишком быстро <...>, что случайно или в ложном сознании обнаружил большого Другого в визуальной репрезентации и примитивном использовании технологий в истории современной турецкой поэзии. И как любой другой, кто обнаружил это «чудовищное Нечто (Thing)» — в лавкрафтианской терминологии — должен быть уничтожен с поэтической справедливостью, и я принял смерть как поэт (а не как жертва). Серкан Ышын И всё же возвращаются к ней вновь и вновь. Значит, именно эта форма способна сообщить что-то уникальное и трудно выразимое читателю. А значит, и говорить «Мы проиграли? — Ничего страшного» ещё рано. А чтó же это — уникальное и трудно выразимое? — читайте в материале