*Jenny And Her Sisters Are Nearly Run Down By Train, Генри Дарджер Провел пару вечеров с долгожданной книгой Джима Элледжа “Генри Дарджер: отверженный”, и, вместо привычной рецензии, поразмышляю о методах биографа. Все-таки перед ним стояла трудная задача: исследовать затворника, — выковырять редкие факты, свидетельства и попытаться их склеить. Элледж открестился от клейма Дарджера-безумца-педофила, и видит в нем травмированного ребенка. В начале минувшего века врачи считали онанизм симптомом гомосексуальности и называли “самоистязанием”, за любовь к чему малолетний Генри и оказался в интернате, а затем и в лечебнице для слабоумных. Кроме рукоблудия пациент рассекал учительнице щеку опаской, нищенствовал, скитался и отдавался на задворках Чикаго. Элледж внимателен к подобным деталям. Взросление Дарджера напоминает взросление Жана Жене, тот тоже оказался на арене для сексуального насилия сверстников и тоже бежал. Пытки в романе и на иллюстрациях, фантазии о мести, что Генри выстраивал на пятнадцати тысячах страниц, Элледж читает как катарсический ответ на травмы. И временами его интерпретация опирается на расплывчатые ассоциации, что он находит или верит, что находит в работах Дарджера. Так его сочувствие становится чем-то вроде апологетики и подменяет анализ. И вообще, лавирование между реконструкцией и домыслом делает текст продолжением дарджеровского проекта: Элледж так хочет сделать травму видимой, что принимает за вещдоки обломки правды и даже вымысел (?). Напомню сюжет эпического романа Дарджера: безбожные воинства Гланделинии захватили христианскую Ангелинию и украли детей ангелинцев в рабство, где душат их и насилуют. Семь маленьких сестер Вивиан и брат Пенрод приходят им на помощь, и начинается специальная военная операция. Элледж отслеживает в тексте метаморфозы самого художника: то он становится праведником, то грешником, то девочкой с членом, то генералом. Достоинство книги еще и в исследовании методики Дарджера, в попытках понять как он заимствовал образы людей из болезненного прошлого, из газет, из романов с мужчинами, как он присваивал чужие тексты и вставлял их без указания источников. Издание с иллюстрациями Дарджера, портретами его знакомых и фотографий окраин Чикаго также помогает нам понять контекст становления личности (рукопожатие изд. “Найди Лесоруба”). Вопрос едва ли в том “хороший” или “плохой” Дарджер, а скорее в том, что происходит с худ. актом, когда мы объясняем его травмой. Становится ли он прозрачным, или, напротив, теряет ту непроницаемость, что делает его ценным? Этика взгляда на неудобное искусство требует способности удержать оба измерения: произведение оказывается актом защиты (1) и все же остается этически проблемным по содержанию (2). Элледж все понимает, однако его нарратив сочувствия сглаживает углы там, где читатель достоин услышать колкость.