Лохматый Z Николаев, Сергей Лебедев

Нам следует задаться вопросом: соответствует ли современный темп жизни цивилизации индивидуальным биологическим циклам людей, её воплощающих? Если нет, не означает ли это, что мы перестали жить в естественной для нашего вида среде — словно бы негласно договорились считать сутки не за 24 часа, а за 12? Что это такое: муштра, в результате которой турбулентность новейшей истории сохранит лишь тех, кто сумеет адаптироваться? Или яд, безлико разъедающий цивилизацию через накопившуюся, невысказанную усталость? Речь не только о сбитых циклах сна, не только о недосыпах и переработках. Речь, в том числе, о нарушенном ритме взросления — о том, что переход из одной возрастной категории в другую больше не сопровождается внутренним событием. Когда-то взросление было не просто биологическим фактом. Оно имело форму обряда — не обязательно ритуального, но социального и экзистенциального. Каждый этап жизни предполагал испытание, обретение самостоятельности, отказ от прежнего состояния. «Посади дерево, вырасти сына, построй дом» — это не перечень бытовых задач, а символическая формула зрелости. Это трудно, но не невозможно. Испытание должно быть соразмерным человеку: таким, чтобы закалять, а не ломать. Так задумывается, например, срочная служба. Она сложна прежде всего потому, что требует отказа от индивидуального комфорта и принятия чужого порядка. Это испытание дисциплины и способности встроиться в систему, а не бесконечная избыточная нагрузка ради самой нагрузки. Предполагается, что каждый, кого допустили по состоянию здоровья, способен справиться и выйти крепче. Такова идея — испытание как механизм перехода. А что мы видим в современной цивилизации? Работать полжизни, чтобы купить жильё. Получить образование, ценность которого зачастую сводится к самому факту наличия диплома. И что сегодня называют «образованием»? Формирование личности — или функциональный набор профессиональных качеств, необходимых рынку? Мы всё чаще обучаемся не для расширения горизонтов, а для подтверждения собственной пригодности. В результате исчезли обряды — но осталась нагрузка. И эта нагрузка больше не инициирует в зрелость, а растягивается на десятилетия. Труд не обозначает перехода, он превращается в условие выживания. Образование не всегда открывает мир — оно сортирует. Испытания не ведут к новой ступени, они просто продолжаются. Мальчики не становятся парнями не потому, что не способны, а потому что их не отпускают. Матери, нередко воплощающие в единственном ребёнке смысл собственного существования, оберегают его от столкновения с реальностью. Подростки не становятся взрослыми, оставаясь в тени отцов, которые сами не прошли собственного обряда и потому не могут передать право на самостоятельность. А мужчины не могут позволить себе постареть. Кредиты, низкие пенсии, отсутствия накоплений, обязательства перед семьёй и постоянная гонка лишают их не только заслуженного отдыха, но и главного атрибута старости — мудрости. А ведь мудрость — это не просто прожитые годы, это осмысленные годы. Мудрость требует времени. Требует размышления. Требует даже скуки — того пустого пространства, в котором человек встречается с собой. Но где найти эту скуку в жизни, протекающей «в темпе вальса», где каждая минута либо продана, либо заполнена шумом? Возможно, проблема современной цивилизации не в тяжести её требований, а в отсутствии завершённости. Испытания утратили функцию перехода — и потому превратились в бесконечность. Лесковский