Друзья, по горячим следам интервью с Лаурой. Получила очень много обратной связи в виде комментариев, отметок в историях и рилсах, разборов интервью «экспертами», рассуждений, похвалы, благодарностей и негодований, а также приятных и не очень сообщений. Мнения полярно разные по поводу одного и того же интервью. Смотреть, комментировать, разбирать, примерять на себя, отвергать — абсолютно нормальный и важный процесс. В этом — жизнь публичного поля. Только эта роль принципиально отличается от роли создателя. Наблюдатель имеет дело с результатом. Я — с процессом его создания, со всей внутренней кухней решений, которые к этому результату привели. Мой «опус», безусловно, в большей степени, реакция на абсолютно глупые (уж простите за такую оценку), выводы, такие как: «оказывается ты из богатой семьи, полное разочарование», «пару песен спела и зазвездилась», «кто ты такая, чтобы говорить что-то про Кадышеву» и тому подобное. Для начала — базис. Интервью — это не просто «беседа». Это сознательное высказывание и монолог, сформированный в диалоге. Я, как героиня этого интервью, отдавала себе отчёт в том, что некоторые мои слова станут предметом согласия или яростного отрицания. Такова природа публичного поля. Когда ты оказываешься в такой точке внимания, ты принимаешь на себя ответственность быть не «милой» или «удобной», а, прежде всего, — честной перед собой и своей позицией. Интервью — это не отчёт о проделанной работе для получения одобрения. Это акт коммуникации, где ты предлагаешь аудитории свою картину мира, свой опыт, свои, если угодно, тезисы. А право аудитории — принимать их или нет, спорить, негодовать или аплодировать. Я глубоко убеждена, что судить со стороны, «должна» ли была я говорить на те или иные темы или же следует хранить молчание, — занятие в корне абсурдное. Тот факт, что я оказалась в кресле героини интервью у опытного и известного журналиста, — это не случайность, не результат везения или чьего-то сиюминутного каприза. Это следствие долгой, часто невидимой публике работы, профессионального пути, накопленной экспертизы и, что немаловажно, готовности эту экспертизу предъявлять в открытом поле, неся за неё ответственность. Каждый вопрос в интервью обращён не к абстрактной «персоне», а ко мне — к личности, сформированной конкретным опытом, взглядами и, да, сформированными принципами. Указания из ряда: «не стоило» касаться той или иной темы, что следовало бы «быть помягче», «сначала вот дорасти», «сгладить углы» или вовсе промолчать, — я воспринимаю как непонимание самой природы подобного диалога. Предлагать человеку, который своим путем заработал право на это высказывание, следовать сценарию, прописанному из зрительного зала — для меня это позиция, лишенная логики. Я вкладываю в интервью ту степень откровенности и проработки, которую считаю адекватной и необходимой. Иначе весь смысл коммуникации такого калибра теряется, превращаясь в очередной гламурный, ни к чему не обязывающий промо-материал. Думаю, если моя позиция, мой тон вызывают раздражение или несогласие — прекрасно. Это значит, что высказывание работает и провоцирует мыслительную деятельность. Но если такое раздражение перерастает в уверенность, что кто-то лучше меня знает, как мне следовало себя вести в этих обстоятельствах, — это, простите, уже вопрос не ко мне, а к специалисту другого профиля. Публичная реакция — это то, ради чего и затевается подобная коммуникация. Но чтобы указывать другому человеку, как себя вести, наверное, важно иметь собственные достижения, которые дают право на собственное, столь же весомое высказывание.