В ГЭС-2 идет выставка «Натюрморт. Портрет. Пейзаж. После жанра», которая конечно достойна более детального критического разбора, но зафиксирую здесь основное. Я достаточно знаю историю западноевропейского искусства и понимаю логику развития ее образности и канона. Самостоятельными эти жанры становятся лишь в Новое время, но при этом все равно остаются «низкими» — на фоне требований академии к художникам быть верными традиции обращения к религиозным христианским и мифологическим античным сюжетам. Своего апогея натюрморт достигнет в vanitas, пейзаж окончательно освободится у импрессионистов (поднявшись на вершину китайской гохуа), а последним писком портрета станут (ну лично для меня) работы Люсьена Фрейда. Пейзаж из них, как это ни странно, самый живучий, наверное потому что в городах его практически нет и он существует как призрак, та же Аркадия. Натюрморт тоже выродился — это уже не мертвая природа, а результат ее убийства — любопытно, что на выставке за натюрморт сходят мукбанги с довольно отвратительным пожиранием еды и стеллажи с модными шмотками — своеобразные алтари потребления. А вот портрет меня давно озадачивает своим почти тотальным отсутствием в современном искусстве. Почему художники не пишут портреты, автопортреты? Это отсуствие видно и на выставке — секция портрета представлена здесь лишь автопортретами Малевича и «Пальцем» Монастырского (в который палец просунуть как раз нельзя, что я считаю жутким упущением). Я не зря написала «пишут». В выставке резонно сделана эта медиальная подмена «от точки к пикселю» — нет, современная живопись тоже есть, но в основном нам показана россыпь инсталляций, цифры, видео, геймдизайна. Революция Дагера пришла к своему логичному завершению — фотоаппарат теперь есть в кармане у каждого, и художники чаще всего безуспешно пытаются сохранить автономию границ искусства, чтобы хоть что-то отличало его от производства контента в соцсетях (поэтому и мукбанги на выставке — настоящий удар под дых) . Да и в принципе к середине выставки начинаешь уставать от этого мельтешения пикселей, как будто кураторы специально решили устроить медиальный перегруз, «Пир» в духе Дмитрия Цветкова, но среднего пошиба, на фоне которого Снейдерс, Фридрих, Моне и Синьяк смотрятся просто умопомрачительно, почти что спасительно. Особенно последний: вместе с ним можно в одном поле зрения сопоставить полотно Шурипы и инсталляцию Таганцевой-Кобзевой, чтобы понять, что современной живописи уже не помогает ни медиумспецифичность, ни мультимедиальность. Она не может выдержать самого главного вызова и требования живописи — посвятить достаточное время практике всматривания, углубления, наслоения, вживания в краску, — отчего при подобном сопоставлении выглядит практически беспомощно.