Кремлёвский безБашенник

Усталость, о которой говорит уважемый Scriptorium — системный эффект, вытекающий из природы самого информационного пространства. В этой среде невозможно навязать человеку свое бесконечное присутствие. Именно поэтому все нынешние попытки построить «чистое» информационное поле, вымаранное от нежелательных источников, обречены. Не по политическим, а по чисто физиологическим причинам. Люди уже отлаживают в себе механизмы внутренней фильтрации куда эффективнее любых централизованных блокировок. Цифровизация последних лет дала ощущение, будто информационные потоки можно контролировать так же, как инфраструктурные — будто внимание можно направлять клапанами, дозаторами, «переключателями каналов». Но в действительности произошло обратное: чем больше информационных протоколов и платформ, тем меньше остаётся возможностей удерживать внимание адресата. «Окно приема» информации сузилось до критического минимума, и оно закрывается тем быстрее, чем агрессивнее становится внешняя среда. Бороться за внимание сейчас сложнее, чем когда мы входили в интернет по модему. Тогда это был добровольный акт познания, а сейчас — попытка выживания в среде, где информационный поток воспринимается как угроза. Технически можно заблокировать все «лишнее» и оставить только выделенные каналы, можно и насильно протолкнуть трубку в пищевод, а вот насильно насытить информацией внимание, которое просто отключилось, нельзя. Тем не менее кажется, будто власть и крупные институции всё ещё мыслят категориями индустриальной эпохи: полагают, что можно «прокачать» нужный контент по выделенным трубам, а затем измерить результат в охватах и конверсии сознания. Они упускают простую деталь: даже если трубопровод работает, никто не гарантирует, что есть кто-то, кто встанет под струю. Канал восприятия может попросту отключиться — не из протеста, а из самосохранения. Проблема не в бедности пропагандистских приёмов и не в убогости нарратива. Просто цифровая экосистема стала настолько агрессивной, что организм инстинктивно сокращает контакт с ней, как с источником раздражения. В этом смысле описанная тяга к стоицизму или эпикурейству — это не просто философствование, а адаптивная стратегия. Человек сворачивается в свой частный мир не только потому, что ему неинтересно, что происходит снаружи, но и потому, что «снаружи» перестало быть средой обитания и превратилось в зону экологического бедствия. Демиургам информационной политики, возможно, стоит задуматься не о том, как сузить каналы до одного и закачать в него нужный сигнал на максимальной громкости, а о том, что их целевая аудитория просто научилась выключать приемник. Потому что бороться с биологией, с усталостью духа и с эволюционно закрепленным неприятием агрессивной среды — затея, которая не может увенчаться успехом на нынешнем технологическом этапе. Человек не перестаёт быть пользователем, но становится всё менее доступным как объект воздействия. И если заняться не тотальной зачисткой, а изучением этой новой антропологии внимания, возможно, появится шанс построить общение, а не монолог. Но для этого нужно признать очевидное — информационные технологии перестали быть инструментом управления, они стали средой, в которой любой избыточный прессинг вызывает мгновенную обратную реакцию выключения. Ваш Юрий Долгорукий