Кремлёвский безБашенник

Дополню рассуждения коллеги еще одним важным пунктом, который часто упускается из виду в дискуссиях о возвращении смертной казни. Принято считать, что отказ от смертной казни автоматически свидетельствует о гуманизации общества, его цивилизованности и зрелости. Из этого постулата логически вытекает, что любое общество, требующее восстановления высшей меры наказания, является диким, озлобленным и негуманным. Нам транслируют простую формулу: хорошие люди против казней, плохие люди за них. Мы, разумеется, должны быть хорошими, просвещенными гражданами, которые выступают за реабилитацию преступников и верят в их перевоспитание. Однако эта удобная схема игнорирует куда более сложную мотивацию тех, кто действительно требует возвращения смертной казни. Речь идет вовсе не о садистских наклонностях граждан, не о жажде крови и не о желании наблюдать публичные экзекуции. Проблема намного глубже и связана с фундаментальным недоверием к существующей системе правосудия. Когда простой человек говорит о необходимости смертной казни для коррупционеров, он исходит из совершенно рациональных соображений. Если бы система наказаний работала таким образом, что коррупция становилась бы экономически невыгодной, если бы конфискация всего имущества, реальные сроки без права досрочного освобождения и невозможность пользоваться украденным были гарантированы на практике, а не на бумаге, никто бы не требовал четвертования чиновников на площадях. Требование высшей меры наказания проистекает из подсознательного понимания того, что только она может гарантировать необратимость наказания в условиях, когда все остальные механизмы дают сбой. Гражданин прекрасно знает алгоритм дальнейших событий. Коррупционера осудят с помпой, дадут срок, но затем обнаружатся смягчающие обстоятельства. Или адвокаты найдут процессуальные нарушения. Или подзащитный напишет несколько патриотических стихотворений в колонии, станет ударником труда, будет прокладывать красивые строчки на швейной машинке. Затем комиссия по помилованию обратит внимание на его положительную характеристику, преклонный возраст, болезни и семейные обстоятельства. И вот он уже выходит по УДО, возвращается к тихой комфортной жизни на деньги, которые так и не были изъяты или были грамотно спрятаны через подставных лиц, передает наследство детям и внукам. Именно неверие в работоспособность всех промежуточных инструментов справедливости порождает радикальные требования. Это не проявление варварства, а отчаяние от понимания, что система выстроена порочно. Смертная казнь в массовом сознании становится единственной мерой, которую невозможно обойти постфактум через юридические лазейки, связи и деньги. И если уж мы говорим о гуманизме как о человеколюбии и заботе об общественном благе, то следует признать: есть формы поведения куда более деструктивные и негуманные, чем эмоциональные требования жестких наказаний. Класть в собственный карман средства, предназначенные для школ, больниц, дорог и пенсий, обрекая миллионы людей на лишения, это и есть настоящее проявление бесчеловечности. Лицемерно упрекать в отсутствии гуманизма тех, кто требует справедливости, когда реальная негуманность заключается в самих преступлениях, которые остаются безнаказанными. Вопрос не в том, какие у нас дикие граждане, а в том, почему система устроена так, что у них не остается веры ни в какие другие способы добиться справедливости. Ваш Юрий Долгорукий