Сердитый пряник Козуляев

Представьте повара, который готовит так: берёт рецепт, кладёт в кастрюлю всё, что там написано, в том порядке, в каком написано. Суп выходит несъедобным, и повар горько вздыхает: «Эх, пришлось отступить от рецептурности». Смешно? А у нас в профессии так рассуждают на полном серьёзе. «Буквальность». «Дословность». Два призрака, которых переводческое сообщество кормит с руки уже лет сто. Их не существует как метода, но о них говорят как о фундаменте. Как о заводских настройках, от которых мастер иногда, в исключительных случаях, скрепя сердце, «отходит». Давайте честно. Дословный перевод — это вообще не перевод. Это подстрочник, сырьё, полуфабрикат. Он не знает, кто говорит, кому, зачем и с какой интонацией. Он не знает, что героиня врёт. Что шутка должна прилететь ровно на склейке. Что зритель на Netflix через четыре секунды переключит, если ему скучно. Тридцать лет я вижу на студии одно и то же. Молодой переводчик приносит текст и гордо говорит: «Я максимально близко к оригиналу». Близко к чему? К словам? Слов в кадре никто не слышит. Слышат персонажа. Если персонаж умер по дороге, мне всё равно, насколько точно ты сохранил каждое прилагательное на его надгробии. Функция — это не «потом, когда припечёт». Функция — первый вопрос, который задаёт себе профессионал, ещё до того, как открыл словарь. Что эта реплика делает? Смешит, бесит, соблазняет, пугает? Вот это и переводим. А слова подберутся. Каждый раз, когда кто-то говорит «здесь пришлось отойти от буквального», он признаётся: по умолчанию я не думаю. Думать я начинаю только когда совсем припрёт. Так вот. Думать — это и есть переводческая работа. Всё остальное сегодня делает машина. Быстрее, дешевле и, заметьте, тоже дословно.