Недавно, я cходил на показ нового фильма Нейтана Филдера и Оппенхаймера You Can See Everything Now. Лично для меня этот фильм 10/10, и если у вас будет возможность - обязательно сходите (Волга его выпустит в России 19 ноября). Рецензию, как обычно, писать не буду, но на один момент я хотел бы обратить внимание. Без особых спойлеров: в фильме есть сцена, где героиня говорит про Чарли Кирка и называет его, скажем так, очень нелицеприятным словом. Я смотрел фильм в West Hollywood, в самом центре либеральной Америки, и зал на этой фразе начал аплодировать. Мне стало интересно, когда это было снято: до того, как Кирка застрелили, или после. Специально спросил у ChatGPT. Оказалось, после. И вот тут мне стало немного не по себе. Не потому, что я фанат Чарли Кирка. Совсем нет. Мне кажется, радикальный либерализм, при котором становится нормальным расчеловечивать человека за его взгляды, даже после его смерти, это такая же опасная крайность, как радикальный консерватизм, который пытается решать, о чём можно снимать, что можно говорить и так далее. И здесь возникает довольно странный парадокс. В Америке государство практически не говорит кинематографисту, о чём ему можно снимать. Можно почти всё. Но отсутствие государственной цензуры совершенно не означает отсутствия нетерпимости. Просто цензор здесь другой: общество. И если твои взгляды достаточно сильно расходятся с его взглядами, в какой-то момент оно может просто перестать видеть в тебе человека. У нас всё устроено иначе. У нас государство не обязательно перестаёт видеть в тебе человека. Оно начинает видеть в тебе врага. Если ты хочешь снимать про аборты, коррумпированных полицейских и чиновников, женщин, которые не хотят рожать или выходить замуж, проблема уже не только в том, что кому-то не нравится твоя позиция. Сама эта позиция может восприниматься как угроза государству и тем ценностям, которые оно защищает. Получаются две очень разные формы нетерпимости. В одном случае общество говорит: ты настолько неправ, что я больше не обязан относиться к тебе как к человеку. В другом государство говорит: ты настолько неправ, что я начинаю относиться к тебе как к врагу. Что из этого хуже или лучше, я не знаю. Но, кажется, именно между этими двумя крайностями мы сейчас и живём.