В Беверли-Хиллз можно за ужином признаться в разводе, в ботоксе, в том, что дом куплен в ипотеку. Есть одна тема, которую не трогают даже после третьего бокала: как учится ребенок. Успеваемость и школа, в которую его взяли, здесь такой же статус, как Гелендваген, обязательная униформа нашего района. Признаться, что дети с трудом тянут седьмой класс в элитнейшей Harvard-Westlake, нельзя. У многих при этом есть секретик. Ребенок, который не любит учиться и ни на чем не может сосредоточиться, идет к нейропсихологу. Тестирование стоит от пяти тысяч долларов, выхлоп известен заранее. СДВГ в Америке раздают налево и направо, и вместе с диагнозом в руки попадает рецепт. Через два месяца двоечник пишет эссе за полчаса и получает отлично. Мать на ужине молчит с лицом человека, который нашел хорошего садовника в ЛА и никому его не отдаст. Что при этом происходит с нервной системой девятилетнего человека, которую с утра понедельника запускают амфетамином, за столом не обсуждают. Бессонница, экстремальное похудение — малая часть побочных эффектов, я уже не говорю про зависимость. К Константину Ронкину, стоматологу-ортопеду, ортодонту и президенту Бостонского института эстетической медицины (БИЭМ), мы привели мою падчерицу за прикусом. Ей было одиннадцать, зубы росли не очень ровно. Он посмотрел на снимок, посмотрел на ребенка и вдруг спросил, как она спит. Я сказала «нормально» и в ту же секунду поняла, что не знаю. Она спала за закрытой дверью, я никогда не видела ее спящей. Оказалось, храпит. Сначала был ЛОР, аденоиды удалили, потом аппарат для расширения верхней челюсти, который раздвигает небо на миллиметры, пока кости лица еще растут. Окно короткое, у подростка челюсть уже сложилась. Прикус исправился, как и обещали. Чего никто не обещал: она выросла. За год на пять сантиметров, и педиатр с его кривой на графике перестал говорить «подождем». Прошлой зимой я отправила к Ронкину подругу. Она привела сына исправлять прикус, и к прикусу прилагался сам мальчик, с которым было тяжело всем, включая его самого. Он не мог досидеть до конца ужина, перебивал, забывал, что ему сказали минуту назад, вставал посреди урока и ходил по классу. Домашнее задание на двадцать минут занимало два часа с криками. Его смотрели десятки специалистов: педиатр, аллерголог, психиатр, нутрициолог с тестом на непереносимости, психолог, тьютор по executive function. Каждый со стеной дипломов, каждый спрашивал про свое: глютен, экран, как держит карандаш. Итогом стали диагноз СДВГ, рецепт и план начать с понедельника. Таблетки лежали дома нераспечатанные. Ронкин изучил рентген и спросил: «Подождите. Как ваш сын спит?». Этого вопроса за десять кабинетов не задал никто. Сон лежит на ничейной полосе между педиатрией и психиатрией. Он объяснил: челюсть — это все. Если нижняя стоит слишком далеко, языку не хватает места, и ночью он съезжает единственным путем, назад, в горло. Аденоиды добирают остальное. Ребенок спит с открытым ртом, дыхание останавливается, мозг бьет тревогу и будит его десятки раз за ночь. Такого ребенка видно по осанке: голова чуть запрокинута, шея вытянута вперед, единственная поза, в которой он может дышать. Взрослый после такой ночи засыпает на совещании. Ребенок бегает по стенам. Мальчику поставили аппарат. Таблетки остались в ящике. Через полгода подруга прислала голосовое, в котором было больше восклицательных знаков, чем слов: спит без храпа, в школе из тех, кого ставят в пример на родительском собрании. Диагноза больше нет. Его, по всей видимости, и не было. Ронкин при этом говорит, что ортодонтия не лечит СДВГ. Расширение челюсти возвращает ребенка тем семьям, у кого диагноз на поверку оказался многолетним недосыпом. Таких, по его опыту, много. Имя Ронкина мамы Беверли-Хиллз теперь передают из уст в уста. Для него Бостон — только одна из точек: он ведет прием в московском и петербургском БИЭМ, и туда из Лос-Анджелеса уже летают с детьми. БИЭМ в России в этом году двадцать лет, до конца года в обеих клиниках скидки до 20% на определенные виды лечения. За ужином наконец будет о чем рассказать, кроме того, как тяжело было на пилатесе.