Этот текст я всегда публикую 3 октября. Кто читал, не читайте. Мы ничего не забыли Ежегодно 4 октября в Москве люди собираются помянуть погибших во время октябрьского ельцинского антиконституционного переворота и расстрела Верховного Совета 3−4 октября 1993 года — я заметила, что ежегодно, какая бы погода ни была накануне и на следующий день, 4 числа всегда пасмурно и идет дождь, природа как будто оплакивает героев сопротивления и мирных людей, случайно или сознательно попавших тогда под молох истории. — Дождик кровь смывает, - говорят плачущие женщины с портретами погибших сыновей в руках. - Кровь на мостовой проступает, а он ее смывает… Вот 33 года назад дни стояли на удивление ясные, дождей не было, а мостовые и тротуары вокруг Белого Дома и вестибюли метро периодически окрашивались кровушкой — к началу октября, по мере разрастания баррикад, ее перестали смывать, поливальные машины нами задерживались и разворачивались обратно, а московских чиновников и милицейских начальников водили смотреть на лужи запекшейся крови. Они качали головами. Помню страшную давку-ходынку на станции метро «Краснопресненская», когда озверевший ОМОН избивал людей на эскалаторе, идущем вниз, люди пытались бежать, падали друг на друга, внизу, уже на перроне, ОМОНовцы дубинками загоняли людей в вагоны, а приехавшим пассажирам не давали выйти, вбивая их палками назад в вагон. Помню пожилую тетеньку-уборщицу с ведром, отказавшуюся мыть залитый кровью вестибюль и ступени эскалатора: «Не буду мыть, пусть народ видит, пусть все знают, что здесь происходит…». Про октябрь 93-го написано и сказано уже столько, что вряд ли стоит вдаваться в подробные описания. Могу лишь сказать, что и семья моя, и родные комсомольцы несли вахту у Белого Дома с самого 21 сентября — с момента объявления антиконституционного указа № 1400. Нашу палатку с надписью «РКСМ» ранним утром 4 октября раздавил БТР — слава Богу, что в ней в тот момент никого не было — кто-то грелся у костра, кто-то пошел в подъезд, кого-то отрядили за водой… Мы дежурили у здания парламента посменно, через день. Судьба была ко мне благосклонна — утром 3-го октября истек срок моего дежурства, я сменилась и поехала домой. Обратно я должна была приехать утром 4-го… Таким образом, самый разгар восстания я наблюдала по домашнему телевизору. Увидев, что началась стрельба, я вскочила и засобиралась обратно — у меня в Белом Доме находилась мама, она тогда работала в депутатской фракции «Отчизна», и я знала, что она там. Но дед запер квартиру на ключ со словами: «Дочь, кажется, я уже потерял, не хочу потерять еще и внучку». Я плакала, пыталась выбить дверь, но безуспешно. Ранним утром я увидела, что по Белому дому хреначат танки и БТРы, начался пожар и здание горит. Ближайшие двое суток были, наверное, самыми черными в моей жизни - я знала, что мама в здании, а сделать ничего не могла. Прошли два мучительных дня, и утром 6-го октября мама вернулась домой… Я с трудом ее узнала — три дня назад, когда мы с ней последний раз виделись, это была здоровая, красивая женщина с темно-каштановыми волосами, а вернулась состарившаяся, разбитая, с потухшими глазами и абсолютно седой головой. Она почти сутки пролежала в насквозь простреливаемой комнате, прикрываясь от пуль трупом какого-то омоновца. Вывели маму сердобольные медики, проверявшие здание на предмет раненых и убитых, дали ей белый халат и по-дружески посоветовали порвать и сжечь парламентское удостоверение, закосив под медсестру. Вечером мы запихнули нашего комсомольского вожака Игоря Малярова, уже объявленного к тому времени в федеральный розыск, («опасный государственный преступник»!) в минский поезд, и началась его эмиграция, продлившаяся вплоть до объявления Думой амнистии всем участникам. Мы периодически навещали его в разных городах и даже ухитрялись проводить там выездные Бюро и Пленумы ЦК РКСМ. ⬇️⬇️⬇️