kolobok1973

⬆️⬆️⬆️ После всего сказанного можно попробовать сформулировать определение, пусть и не очень изящное с академической точки зрения: боливарианизм — это политическая традиция, которая пытается соединить национальный суверенитет, массовую демократическую мобилизацию, социальную перераспределительную политику и латиноамериканскую интеграцию в единый политический проект, и чавизм стал наиболее радикальной и наиболее ресурснообеспеченной формой этой традиции, не являясь при этом её единственно возможной формой. И это принципиально важно для вопроса о будущем, потому что чавизм оказался способом политической организации общества, который может существовать без своего первоначального лидера. Что осталось после поражения? Пожалуй, здесь мы можем наконец вернуться к исходному вопросу всей нашей серии, что остаётся от революционного проекта после его тяжелого, хоть и не решающего поражения? Ответ, как нам кажется, состоит из трёх вещей. Во-первых, организационный опыт, так как миллионы людей, впервые получивших политическую субъектность при Чавесе, не исчезли вместе с ним. Во-вторых, остается и политический язык, так как слова «суверенитет», «социальная справедливость», «нефтяная рента», «национальное государство», «империализм», «латиноамериканская интеграция» не исчезают потому, что конкретное правительство потерпело поражение. И, наконец, в-третьих, остаётся историческая память, и именно поэтому Чавес для значительной части латиноамериканской левой сегодня — уже не только человек, ставший политическим символом, а с символами история обращается странно и часто бережно. Боливарианизм без Чавеса Возможно, именно здесь и находится главное противоречие будущего: боливарианская идея может пережить чавизм, а вот чавизм не может пережить самого себя без изменения, потому что если он останется исключительно культом Чавеса, портретами команданте, воспоминаниями о нефтяном изобилии и повторением старых лозунгов, его историческая роль будет постепенно сокращаться, если же он способен превратить собственный опыт — включая собственные поражения — в политическое знание, ситуация совершенно иная, и тогда тактическое поражение Венесуэлы становится не только поражением, но и опытом. Опыт революции — пусть даже и неудачной — иногда оказывается ценнее её лозунгов, эмпирически отвечая на вопросы, на которые никакая теория заранее ответить не может: как долго государство может жить на нефтяной ренте, если проекты индустриализации, как алюминиевая отрасль при Чавесе, проваливаются; что происходит с социальной революцией, когда сокращается ресурсная база, а общественные обязательства остаются неизменными; можно ли сохранять государственный контроль над экономикой, не имея достаточного капитала для инвестиций и использовать иностранный капитал, не позволив ему превратиться в политического хозяина; можно ли построить массовое движение, не растворив его в государственном аппарате; и, наконец, может ли революция пережить собственного вождя? Будущее латиноамериканской левой не в том, чтобы повторить Чавеса, потому что наивно на это надеяться - история вообще не даёт таких подарков. У следующих поколений не будет той же нефтяной ренты, той же международной обстановки, той же структуры общества, того же поколения лидеров и того же американского империализма и мирового хозяйства, но у них останутся проблемы, которые Чавес пытался решить - национальная зависимость, неравенство, слабость государства, внешний контроль над капиталовложениями, проблема природной ренты, необходимость региональной интеграции. И самое главное — вопрос о том, может ли латиноамериканское общество самостоятельно определять собственную судьбу. Вот это и есть то, что действительно может и должно пережить Чавеса, и потому нам кажется неправильным сегодня либо канонизировать чавизм, либо хоронить его. Наступающий чавизм уже стал частью истории, но история — это не кладбище, а то, что живые делают с опытом умерших. И если будущая латиноамериканская левая сумеет извлечь из венесуэльского опыта не только героические легенды, но и собственные ошибки, то Чавес окажется гораздо более значительной фигурой, чем просто президент Венесуэлы начала XXI века, а лидером, который попытался превратить Венесуэлу из объекта мировой политики в политического субъекта, пусть и получилось это лишь частично и не до конца. Но именно поэтому вопрос о том, может ли маленькая страна, сидящая на огромном природном богатстве и окружённая гораздо более сильными центрами силы, самостоятельно распоряжаться своей историей, остаётся открытым, и это уже вопрос не только Венесуэлы и даже всей Латинской Америки. Саид Гафуров, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый Труд», доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ. Дарья Митина, секретарь Объединённой Коммунистической Партии, председатель Независимого профсоюза «Новый Труд», депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации II созыва. https://apn-spb.ru/publications/article39912.htm