kolobok1973

⬆️⬆️⬆️ Сандинизм использовал ресурсы боливарианского проекта, а боливарианский проект получал союзника с собственной революционной легитимностью. И потому современная Никарагуа одновременно является одним из наиболее близких Венесуэле государств и одним из доказательств того, что чавизм никогда не был единой международной партией. Чависты и коммунисты: почему они вообще оказались вместе? Здесь необходимо сказать ещё одну вещь, особенно важную для европейского и российского читателя. Чавизм никогда не был классическим коммунизмом, и коммунисты это прекрасно понимали. В Венесуэле существовала собственная Коммунистическая партия — Partido Comunista de Venezuela (PCV), созданная задолго до Чавеса, а отношения между коммунистами и чавистским движением никогда не сводились к простому подчинению коммунистов Чавесу. На ранних этапах значительная часть коммунистов поддерживала Боливарианскую революцию, что было вполне логично в отношении политического проекта, который национализировал стратегические отрасли, расширял социальные права, противостоял американскому влиянию и мобилизовал беднейшие слои населения. Для коммуниста было бы странно сказать: «Нет, спасибо, это недостаточно ортодоксальный социализм», но со временем возникли серьёзные противоречия — прежде всего вокруг государственного аппарата, профсоюзов, рабочего контроля, отношения к частному капиталу и политической самостоятельности компартии. И вот здесь венесуэльский опыт оказывается чрезвычайно интересным, поскольку не просто чавизм и коммунизм — не одно и то же, но, более того, именно конфликт между ними показывает, насколько необычным явлением был чавизм, представляя собой широкую политическую коалицию, в которой могли сосуществовать социалисты, националисты, христиане, профсоюзные активисты, бывшие военные, радикальные левые и вполне умеренные государственники. Коммунистическая партия исходила из другой политической традиции — из необходимости самостоятельной организации рабочего класса, поэтому союз был возможен, а полное слияние — нет. Еще интереснее этот парадокс в отношении очень популярных в Латинской Америке в самых разных своих формах троцкистов. Часть троцкистских организаций в Латинской Америке первоначально относилась к Чавесу значительно благожелательнее, чем можно было бы ожидать, так как Чавес говорил о революции, империализме, социализме, рабочем контроле и необходимости разрушения старой олигархической системы, но троцкистская традиция по определению крайне подозрительно относится к государству, которое требует от рабочего движения политической лояльности. Отсюда возникали споры, которые сегодня выглядят почти классическими: должен ли революционер поддерживать правительство, которое проводит антиимпериалистическую и социальную политику, но ограничивает самостоятельность рабочего движения? Или наоборот, поддержка такого правительства означает ли растворение рабочего движения в государственном аппарате? Это вовсе не венесуэльская экзотика, а один из вечных вопросов социалистической политики, и поэтому отношения чавистов с троцкистами, коммунистами, маоистами и социал-демократами нельзя описывать словом «союзники» или словом «враги», так как они могли быть союзниками по одному вопросу и политическими противниками по другому. Чавизм возник не в пустоте, а был реакцией на кризис традиционной латиноамериканской социал-демократии, поскольку «старая левая» во многих странах региона постепенно согласилась с неолиберальной моделью: приватизациями, либерализацией рынков, финансовой дисциплиной, ограничением роли государства, тогда как Чавес предложил другой ответ: если социал-демократия говорит, что государство должно приспособиться к рынку, то государство может попытаться заставить рынок приспособиться к политическим целям общества. Именно поэтому чавистская модель оказалась столь привлекательной для значительной части латиноамериканской левой, что, разумеется, вовсе не означало, что все левые стали чавистами - Лула в Бразилии, Киршнеры в Аргентине, социалисты Чили и Уругвая представляли другую традицию. Можно было выступать против американского господства, поддерживать социальное государство и критиковать неолиберализм, и при этом не принимать ни чавистскую концентрацию власти, ни идею «социализма XXI века». Латиноамериканская левая никогда не была одним лагерем, и чавизм был одной из её наиболее мощных форм, но не более. Чавизм и «мировая левая» Для части мировой левой Чавес стал почти символической фигурой, публично высказывая то, что европейская левая постепенно разучилась говорить: империализм; национальный суверенитет; класс; собственность; государство; нефть; военная сила; борьба за ресурсы. Но европейский, да и российский левый наблюдатель часто видел в Венесуэле именно то, что хотел увидеть: для одних это была готовая модель социализма, а для других — доказательство того, что социализм неизбежно приводит к авторитаризму, но и те, и другие совершали одну и ту же ошибку, превращая конкретную латиноамериканскую политическую практику в иллюстрацию собственной заранее готовой теории. А между тем чавизм был гораздо интереснее, поскольку был экспериментом - одновременно успешным и трагическим, показавшим, что нефтяная рента может быть превращена в массовую социальную политику и политическую мобилизацию обездоленных классов и слоев населения, что государство может бросить вызов традиционной олигархии, что США не обязательно способны автоматически диктовать политический курс всей Латинской Америке. Но одновременно венесуэльский опыт показал и другое: нефтяная рента не заменяет производственную базу, и об этом уроке чавизма мы говорили в предыдущих частях. А что с Гайаной и Эссекибо? Есть ещё один сюжет, который особенно важен для понимания природы боливарианской политики - территориальный спор Венесуэлы с Гайаной вокруг Эссекибо. Очень легко впасть в ошибку и объявить территориальный вопрос исключительно очередной частью чавистской идеологии, но это не так. Венесуэльские претензии на Эссекибо намного старше Чавеса и восходят к спору вокруг арбитражного решения 1899 года, когда территория находилась в составе Британской Гвианы. Венесуэла никогда не прекращала считать это решение несправедливым и ссылается на Женевское соглашение 1966 года как на основу урегулирования. Чавизм, однако, превратил старый территориальный спор в массовую политическую тему, и в декабре 2023 года состоялся венесуэльский референдум по Эссекибо, включавший, в частности, вопрос о создании венесуэльского штата Гуаяна-Эсекиба. Правительство связало кампанию с широкой патриотической мобилизацией, но здесь чрезвычайно показательно другое: Эссекибо не создал массового отдельного «эссекибского чавизма». Там не возникло самостоятельного массового политического движения, сопоставимого с венесуэльским чавистским движением, которое представляло бы себя как особый субъект территории, скорее произошло обратное: чавизм присвоил старую национальную тему и включил её в собственную систему мобилизации. Структурно это очень характерно для боливарианской политики вообще, потому что она постоянно соединяет социальную, национальную и антиимпериалистическую повестку, ведь для Чавеса и его наследников борьба за социальное государство, национальный суверенитет и противостояние внешнему давлению являются частями одной политической темы, и именно поэтому боливарианизм нельзя свести ни к социализму, ни к национализму, так как он находится на их пересечении. Так что же такое боливарианизм? ⬇️⬇️⬇️