kolobok1973

Саид Гафуров, Дарья Митина Брестский мир и Венесуэла. Часть V Чавизм после Чавеса: что осталось от боливарианской революции В первой, второй, третьей и четвертой частях мы говорили прежде всего о Венесуэле — о её экономическом положении, о вынужденном отступлении, о споре внутри самого чавистского движения и, наконец, о Брестском мире как историческом примере того, как политический субъект иногда вынужден отступать, чтобы не перестать быть политическим субъектом вообще, но надо ответить на вопрос: а что, собственно, представлял собой чавизм? Если ответить на него слишком просто — «политический режим в каденциях Уго Чавеса и Николаса Мадуро», — мы ничего не поймём, поскольку Чавес давно перестал быть исключительно венесуэльским политиком, создав не просто политическое движение, а язык, на котором значительная часть латиноамериканской левой стала говорить о государстве, национальном суверенитете, социальной справедливости и отношениях с США. Нам кажется, тактическое поражение и временное отступление венесуэльского проекта нельзя измерять только состоянием Венесуэлы, поскольку необходимо задаться вопросом: что произошло с политической идеей, которая когда-то вышла из Каракаса и распространилась далеко за пределы самой Венесуэлы? Мы не считаем, что чавизм просто «потерпел поражение» — это слишком сильная и одновременно слишком простая формула. В экономическом, политическом и региональном смысле он действительно перенес тяжёлые неудачи, но именно потому интересен вопрос, что из него оказалось исторически живучим, да и тема источника диффузии боливарианизма по региону, причём не только через идеологию, но через организационные формы, ALBA, социальную политику и политическое обучение, нам представляется крайне важной и не менее интересной. Чавизм никогда не был только Венесуэлой В начале XXI века произошло то, что сегодня, в ретроспективе, выглядит неожиданным, почти невероятным - в одной за другой странах Латинской Америки к власти стали приходить левые или левопопулистские силы - Уго Чавес в Венесуэле, Эво Моралес в Боливии, Рафаэль Корреа в Эквадоре, Даниэль Ортега в Никарагуа, а позднее этот политический сдвиг получил еще более широкое распространение, хотя было бы совершенно неправильно ставить между этими режимами знак равенства. Эво Моралес или Корреа, тем более Ортега не были вариацией Чавеса, при этом существуя в одном политическом пространстве. «Новая левая» Латинской Америки отличалась и от традиционной социал-демократии, и от старых коммунистических партий. Для неё были характерны сильная исполнительная власть, прямое обращение к массам, конституционные реформы, национализм, государственное вмешательство в экономику и попытка связать социальную повестку с антиимпериалистической, но Чавес был в этом списке не просто одним из списка, но, видимо, самым идеологически амбициозным её участником, и Венесуэла обладала тем, чего не было у большинства других латиноамериканских левых, — огромной нефтяной рентой. И Чавес попытался превратить эту ренту в политический ресурс континентального масштаба. Отсюда появились ALBA, программы социальной помощи союзникам, телеканал TeleSUR, новые механизмы региональной кооперации, попытки строить альтернативу американской модели интеграции. Чавизм экспортировал не догму, а политическую уверенность и набор инструментов, и каждая страна собирала из них собственный проект. ALBA стала своего рода передаточным ремнем чавистской модели и пространством политического обучения для её участников, а сам Чавес видел в этом гораздо больше, чем обычный международный союз, пытаясь вернуть в практическую политику старую идею Nuestra Amеrica — «нашей Америки», противостоящей политическому и экономическому господству Соединённых Штатов. Это уже был не просто венесуэльский социализм, а попытка создать латиноамериканский политический субъект. Но чавизм нельзя экспортировать как готовую инструкцию. Чавизм оказался чрезвычайно влиятельным как раз потому, что его невозможно было просто скопировать, так как у него не было единой догмы, и сам Чавес менялся на протяжении своего политического пути: от националиста и сторонника «третьего пути» до провозглашения «социализма XXI века». Его идеи соединяли Симона Боливара, Симона Родригеса, Эсекиеля Самору, марксизм-ленинизм, христианскую социальную этику, кубинский опыт, военный национализм и собственно латиноамериканский популизм. Ведь то, что в разных странах называли боливарианизмом, на самом деле было разными политическими ответами на сходные проблемы - как добиться политической самостоятельности страны, которая экономически зависит от внешнего капитала, как провести социальные реформы, не разрушив государство, как получить пространство для самостоятельной внешней политики, как мобилизовать обездоленные классы, которые десятилетиями были исключены из политического процесса, и наконец — как вообще создать национальное государство там, где значительная часть элиты исторически была ориентирована на внешний центр силы? Вот почему Боливия, Эквадор, Никарагуа и Венесуэла пошли разными дорогами. Боливия: чавизм без Чавеса Наиболее очевидный пример — Боливия Эво Моралеса, который был союзником Чавеса, Боливия вошла в ALBA, между двумя странами существовали теснейшие политические и экономические связи, но идеологически боливийский проект имел совершенно самостоятельный источник — индейское движение, профсоюзную организацию кока-фермеров, социалистическую традицию и борьбу против неолиберальных реформ, и поэтому боливийское «Движение к социализму (MAS) ни в коем случае не было местным филиалом Объединенной социалистической партии Венесуэлы (PSUV). Это была другая форма левой политики, в которой этническая и социальная мобилизация коренного населения имела гораздо большее значение, чем в Венесуэле. При этом именно Боливия показала, насколько чавистская политическая форма могла адаптироваться к местным условиям: конституционная реформа, национализация стратегических отраслей, усиление государства, расширение социальных программ и прямое обращение к массовой политике. Иными словами, Чавес экспортировал не революцию, не столько содержание, сколько политическую уверенность в том, что государство может вновь стать инструментом изменения общества. Эквадор: революция граждан, но не чавизм С Рафаэлем Корреа ситуация была ещё интереснее, хотя «Гражданская революция» имела много общего с венесуэльским опытом: конституционная реформа, усиление президентской власти, государственное вмешательство в экономику, антилиберальная риторика и попытка создать новую политическую коалицию. Но Корреа вовсе не был чавистом в строгом смысле слова. Он был экономистом, гораздо менее связанным с военной и революционной традицией, чем Чавес, и его проект имел собственную интеллектуальную основу. Тем не менее, не случайно постоянно сравнивали два режима, поскольку Эквадор при Корреа вошёл в ALBA, а его внешнеполитическая стратегия была заметно сформирована уже существовавшей венесуэльской инициативой, обнаруживая важную особенность чавизма: его влияние было сильнее там, где он не требовал становиться Чавесом. Никарагуа: самый странный случай С Никарагуа всё ещё сложнее, поскольку Даниэль Ортега никак не нуждался в том, чтобы Чавес научил его революции, и у него была собственная революционная биография, собственная партия, собственная история и собственная мифология — Сандинистский фронт национального освобождения, свержение Сомосы, революция 1979 года, гражданская война. Поэтому венесуэльское влияние здесь работало иначе - Чавес дал Ортеге то, чего у того не было в прежние годы, — ресурс для возвращения и удержания политической власти сандинистов в новых условиях. Через ALBA и венесуэльские финансовые механизмы Никарагуа получила возможности для социальных программ, которые невозможно было бы осуществлять в прежнем масштабе, но политически это был уже не экспорт чавизма, а союз двух революционных традиций. ⬇️⬇️⬇️