kolobok1973

⬆️⬆️⬆️ И вот здесь появляется одна из самых важных тех самых гениальных ленинских интуиций, делающих Ленина Лениным, но очень трудно воспроизводимых для людей, не обладающих гениальностью Ленина. Политический субъект нельзя заменить его идеологическим описанием. Можно сохранить абсолютно правильную программу — и потерять возможность когда-либо её осуществить, можно сохранить безупречную революционную фразеологию — и потерять государство, партию, армию, производственную базу и людей, которые должны эту программу реализовывать. Мёртвый политический субъект не способен реализовать даже самую прекрасную доктрину, но мертвые могут хватать живых и тянуть их за собой на дно. Что делать, если политически правильная позиция в данных обстоятельствах ведет к физической гибели классовой субъектности? Бухарин отвечал: нельзя покупать выживание ценой отказа от революционного содержания. Ленин отвечал иначе: сначала выжить Троцкий и третья позиция Но самое интересное, пожалуй, заключается в том, что между Лениным и Бухариным существовала ещё одна позиция — позиция Троцкого, известная, как «ни войны, ни мира», что делает историческую драму значительно интереснее простой схемы «разумный Ленин против безумного Бухарина». Троцкий исходил из того, что продолжать войну Советская Россия не может, но и подписывать унизительный договор с германским империализмом не следует, предложив прекратить войну, но и отказаться от подписания мира, и в этой позиции была своя логика. В «Моей жизни» он прямо пишет, что его позиция не была принципом «никогда не заключать соглашений с империалистами», «ни войны, ни мира» не было для него бессмысленной формулой, подчеркивая, что его критики вырвали ее из конкретных обстоятельств и превратили в универсальную формулу, тогда как состояние отсутствия формального мира при прекращении военных действий вполне возможно — он приводит даже современные ему примеры отношений СССР с рядом государств. Троцкий рассчитывал прежде всего на политическое воздействие самого факта революции, так как и Германия была не монолитным военным механизмом: в ней существовали рабочее движение, антивоенные настроения, революционные процессы. Но проблема состояла в том, что политический расчёт не отменяет материальных ограничений. Немецкая армия могла просто продолжить наступление, и она продолжила, и после того, как стало очевидно, что формула «ни войны, ни мира» не остановила наступление, пространство возможных решений резко сузилось. Именно тогда Ленин получил возможность сказать то, что он говорил с самого начала: теперь условия будут ещё хуже. Это важный урок, который легко потерять в исторической мифологии, отказ принять плохое решение сегодня иногда означает необходимость принять ещё худшее завтра. Три позиции – Ленина, Троцкого и Бухарина — это не три темперамента, а три разных представления о времени. Бухарин рассчитывал на приближение европейской революции, Троцкий пытался выиграть время дипломатическим манёвром, не принимая на себя политической ответственности за капитуляцию, а Ленин (и, кстати, говоря, Сталин) исходил из того, что время тоже ограниченный ресурс, и что нельзя покупать надежду будущей революцией ценой уничтожения уже существующей Советской власти. Это идеальный мостик к современной Венесуэле, где попытки усидеть на двух стульях или найти «третий, красивый путь» без реальной материальной базы достаточно часто приводят к тому, что противник просто продолжает наступление, диктуя свои, еще более жесткие условия, как армии кайзера, австрийского императора и турецкого султана а 1918 году I will be back. Никарагуанский урок: вернуться можно, но вернётся ли прежний субъект? Есть, однако, ещё одна латиноамериканская история, которую в нынешнем венесуэльском споре невозможно игнорировать. Идейные чависты, разговаривая с нами о происходящем в Венесуэле, сами довольно часто проводят параллель с Никарагуа и Даниэлем Ортегой. Параллель эта заслуживает внимания именно потому, что она одновременно обнадёживает и пугает. В 1990 году сандинисты проиграли выборы. Для революции, десять лет находившейся у власти после свержения Сомосы, это было тяжёлое поражение. Но Сандинистский фронт национального освобождения не исчез, и Даниэль Ортега признал результаты выборов и согласился на передачу власти, одновременно совершенно недвусмысленно заявив, что сандинисты никуда не делись и рассчитывают вернуться. Уже тогда он говорил не только о необходимости пережить поражение, но и о сохранении социальных завоеваний революции и политического единства сандинистов. И они действительно вернулись. В 2007 году Ортега вновь стал президентом Никарагуа после шестнадцати лет пребывания СФНО в оппозиции. Но вернулись уже не те сандинисты, что управляли страной в 1980-е годы. За годы поражений партия изменилась: она научилась работать в условиях конкурентной политики, заключать политические соглашения, взаимодействовать с бизнесом и принимать рыночные механизмы. Речь собственно должна идти не просто о «возвращении сандинистов», а о длительной адаптации СФНО к изменившейся политической среде. И вот здесь возникает неприятный вопрос, который особенно важен для Венесуэлы: что именно мы называем сохранением политического субъекта? Если партия сохранила название, организационное ядро, электорат, историческую память и способность снова прийти к власти — носитель политической воли сохранился, но, если за время отступления он настолько изменился, что его экономическая политика, социальная база, отношения с капиталом и представления о государстве стали другими, — можно ли утверждать, что сохранился тот же самый политический проект? На этот вопрос опыт Никарагуа не даёт удобного ответа именно потому, что даёт два ответа одновременно: с одной стороны, история Ортеги показывает: поражение не обязательно означает конец революции. Политическая организация может пережить потерю власти, приспособиться к новым условиям и спустя годы вернуться. А другой — она показывает и обратное: политический субъект, который переживает поражение, вынужден меняться. Ортега после возвращения в 2007 году уже не мог управлять Никарагуа так, как сандинисты управляли ею в первые годы революции. Его правительство сохраняло социальную направленность и революционную символику, но одновременно опиралось на частный сектор, рыночные механизмы и международные экономические институты. Можно считать это как прагматической адаптацией, так и постепенным отходом от первоначального революционного проекта или даже увидеть в этом одновременно и то и другое. Для нашего разговора о Венесуэле важно, что отступление сохраняет институциональное ядро, но не сохраняет его в неизменном виде. Политика начинается там, где заканчивается свобода выбора Вот здесь Брестский мир неожиданно соединяется с тем, что мы пытались показать в предыдущих частях нашей статьи о Венесуэле. Мы вовсе не хотим сказать, что Венесуэла в 2026 году находится в положении Советской России 1918 года – у аналогий, как метода аргументации вообще скверная репутация. Исторические ситуации несопоставимы буквально, и всякая механическая аналогия между ними была бы глупостью, но существует одинаковый тип или класс политических задач: когда страна терпит неудачу, политическое руководство оказывается перед неприятной дилеммой: сохранить максимально чистую форму политического проекта или сохранить материальные условия его существования? Ленин выбрал второе, но это не означало, что он перестал быть революционером, просто он счёл существование Советской власти предпосылкой дальнейшей революционной политики. Именно здесь возникает принцип, который, на наш взгляд, гораздо важнее самого Брестского мира: сохранение политической субъектности иногда важнее сохранения чистоты ее доктрины, но не потому, что доктрина не имеет значения, а поскольку доктрину реализуют люди, организации, государства, предприятия, армия, аппарат управления — то есть вполне материальные вещи. Революция не существует в вакууме, и осуществляют ее живые люди. ⬇️⬇️⬇️