kolobok1973

Саид Гафуров, Дарья Митина Брестский мир и Венесуэла, часть IV Брестский мир: Ленин, Троцкий и Бухарин. «Похабный мир» как вынужденное отступление В первых трех частях мы говорили о Венесуэле сегодняшней — о поражении боливарианского проекта, о разрушенной производственной базе, необходимости привлечения капитала и технологий и, наконец, о внутреннем споре между теми, кто считает нынешнее отступление допустимым, и теми, кто видит в нем угрозу самому содержанию чавизма. Но здесь возникает исторический вопрос, который слишком часто используют как красивую аналогию и слишком редко разбирают по существу: что вообще означает отступление для революционного политического проекта? Можно ли уступить противнику, не став его сторонником? Можно ли заключить плохой договор, не объявляя его хорошим? Можно ли впустить капитал, не превращая капитализм в свою политическую цель? И наконец, что важнее в момент катастрофы — сохранить чистоту доктрины или сохранить политического субъекта, который эту доктрину вообще способен реализовывать? И здесь хочется сделать методологическую оговорку: в дипломатии, особенно когда ты слабее противника, рациональное решение должно исходить не просто из наиболее вероятного сценария, а из стремления не допустить наихудшего возможного развития событий, причем прикладная политика представляет собой управление имеющимися ограничениями, а не выбор из меню идеальных вариантов. «Похабный мир» как вынужденное отступление Сто лет назад большевики столкнулись с этими вопросами в предельно жесткой форме. И если смотреть на Брестский мир не как на эпизод дипломатической истории, а как на спор о пределах революционной политики, то особенно интересной оказывается не привычная пара «Ленин против Бухарина», а треугольник Ленин — Троцкий — Бухарин. Все трое были революционерами. Все трое исходили из одной политической традиции. Все трое понимали, что Россия находится в положении чрезвычайной опасности. Но ответы на вопрос «что делать дальше?» у них были разными. Чтобы понять подлинный масштаб брестской трагедии — и одновременно её политический смысл, — недостаточно посмотреть на карту Европы весны 1918 года. Гораздо интереснее прочитать протоколы заседаний большевистского руководства, потому что спор шёл вовсе не только о том, сколько территории можно уступить Германии. Спор шёл о гораздо более фундаментальном: что именно необходимо сохранить, когда сохранить всё невозможно? Это один из самых неприятных вопросов политики. В нормальной жизни мы привыкли выбирать между хорошим и плохим. В политике, особенно в ситуации поражения, гораздо чаще приходится выбирать между плохим и ещё худшим. Ленин в Бресте оказался именно перед таким выбором. Ленин и Бухарин спорили не о том, хороший ли Брестский мир, а о том, что является главным объектом сохранения революционной политики: для Бухарина — революционный импульс и международная перспектива, а для Ленина — конкретная власть, конкретная территория, конкретная армия, конкретный аппарат, который ещё способен действовать. И здесь полезно на минуту отложить привычный разговор о «предательстве революции», «похабном мире» и территориальных уступках и задать совершенно сухой вопрос: какие ресурсы оставались у Советской России для продолжения войны? Армия развалилась, страна была истощена, промышленность находилась в состоянии катастрофической разрухи, транспорт работал с перебоями, миллионы людей устали от войны, которая продолжалась уже четвёртый год, а Германия сохраняла возможность наступать. При этом большевики только что получили власть, свергнув самопровозглашенное, узурпаторское Временное правительство. Возникает знаменитая ленинская формула – Германия еще только «беременна» революцией, тогда как Россия уже родила Советскую республику — и эту республику можно уничтожить войной. Это и есть центральный аргумент Ленина, хотя и не очень красивый и не особенно героический, но чрезвычайно близкий к реальности, данной нам в ощущениях. В январе 1918 года Ленин постоянно возвращается к одному и тому же аргументу: у Советской России нет армии, способной вести современную войну, поэтому предложение вести «революционную войну» против германского империализма Ленин считал не радикальной, а, наоборот, нереалистической политикой. В одном из выступлений он формулировал это предельно жестко: если война будет продолжена, советское правительство будет сметено, а мир всё равно придется заключать — только уже на худших условиях и с другим правительством. Ленин вовсе не говорил: германский империализм нам больше не опасен, а говорил прямо противоположное: именно потому, что германский империализм опасен, нельзя вступать с ним в войну, которую мы заведомо не способны выиграть, и это довольно неудобная мысль для революционной романтики. То есть существовал совершенно конкретный политический субъект — Советская власть, — который ещё не успел создать устойчивую государственную систему и вполне мог исчезнуть, и именно это Ленин считал главным, не пытаясь доказать, что Брестский мир хороший и утверждая гораздо более неприятную вещь: плохой мир может оказаться лучше продолжения войны, если продолжение войны уничтожит сам центр принятия решений, который этот мир заключает. Это принципиально разные логики дискуссии: одна спрашивает, насколько справедливы условия договора, а другая, что произойдёт, если договора не будет? И вот вторая постановка вопроса оказалась гораздо ближе к реальной политике. Политический субъект Позиция Николая Бухарина и левых коммунистов сегодня часто выглядит карикатурно именно потому, что мы знаем, чем всё закончилось, задним умом мы все крепки. Но в начале 1918 года она вовсе не была глупой, и у неё была совершенно рациональная внутренняя логика, поскольку большевики исходили из того, что мировая война создала общеевропейский революционный кризис, а Германия была не просто военным противником, но одной из главных империалистических держав Европы. Больше того, к концу года Австро-Венгрия, османская империя и кайзеровская Германия просто прекратили свое существование, а в Болгарии назрела революционная ситуация. Подписание мира с германским империализмом означало для левых коммунистов не просто территориальную уступку, а политическую капитуляцию перед системой, против которой, как они считали, и должна была развиваться мировая революция. Отсюда и вытекало требование революционной войны, потому что они опасались, что заключение соглашения с германским империализмом изменит сам характер советской власти, заставит ее приспосабливаться к капиталистическому окружению и затормозит мировую революцию. В известном смысле это была логика сохранения политической идентичности, ведь если революционеры начинают заключать сделки с империалистами, отдавать территории и допускать компромиссы с капиталом, где проходит граница, после которой революция перестаёт быть революцией? Вопрос был совершенно адекватный, и Ленин не мог ответить на него «никакой опасности нет», так как реальная опасность была. Но он задавал другой вопрос: а что останется от революционной чистоты, если вместе с ней погибнет сама Советская власть? На наш взгляд, левые ошиблись в последовательности задач. Чтобы обсуждать будущую бюрократизацию Советской республики, надо сначала сохранить Советскую республику, чтобы бороться с капиталистической реставрацией, нужно иметь государство, способное эту борьбу вести, чтобы продолжать мировую революцию, необходимо, чтобы хотя бы одна революция не была уничтожена. И здесь ленинская позиция приобретает почти математическую простоту: политический субъект — необходимое условие политической стратегии. ⬇️⬇️⬇️