kolobok1973

Саид Гафуров, Дарья Митина Брестский мир и Венесуэла. Часть III Кто такие левые и правые чависты Почему спор идёт не о том, быть ли чавистом, а о том, каким способом чавизм может (и должен!) пережить собственное поражение? В первой и второй предыдущих частях мы говорили о вещах, которые кажутся очевидными только до тех пор, пока не приходится сталкиваться с реальной политикой. Сначала мы в разговоре об этике солидарности (не становиться в первые ряды дезертиров!) задались вопросом, что делать, если твой политический союзник проигрывает? Во второй публикации речь шла о политической экономии отступления: почему без капитала и технологий невозможно восстановить разрушенную производственную базу - что именно означает экономическое отступление Венесуэлы и зачем Каракас открывает дверь иностранному капиталу? В третьей части мы хотим обсудить своего рода классовую политическую теорию поражения: что происходит с самим чавизмом, когда приходится выбирать между сохранением идеологической чистоты и сохранением материальной базы государства, пытаясь ответить на вопрос: а кто, собственно, такие «чависты», о которых мы всё это время говорим? И здесь выясняется довольно неприятная для любителей простых схем вещь - единого чавизма больше нет. Более того, возможно, его никогда и не существовало в том смысле, в каком существуют законченные политические доктрины. Чавизм при жизни Уго Чавеса был огромным политическим зонтом, под которым одновременно находились военные, левые интеллектуалы, профсоюзные активисты, крестьяне, государственные чиновники, предприниматели, радикальные социалисты, националисты, сторонники государственного капитализма и люди, для которых слово «социализм» означало прежде всего социальную справедливость и национальную независимость, а равно и в других странах Латинской Америки под его тень становились и партизаны, и интеллектуалы. Уго Чавес умел удерживать эту конструкцию, а после его смерти главным вопросом стало не то, что такое чавизм, а то, кто имеет право говорить от его имени, причем после трагедии января 2026 года этот вопрос превратился из теоретического в вопрос физического существования политического движения. Глядя на Боливарианскую Венесуэлу образца 2026 года, невольно ловишь себя на мысли, что история не просто повторяется — она рифмуется. Венесуэла сегодня — это страна, которая живет в состоянии перманентного «Брестского мира». И если в предыдущих частях мы разбирали макроэкономические и геополитические контуры венесуэльского кризиса, то сегодня нам необходимо заглянуть внутрь самого чавизма. Главная иллюзия западных (и многих отечественных) политологов заключается в том, что они видят в Каракасе монолит. На самом деле внутри Боливарианского движения идет ожесточенная, пусть пока и скрытая, дискуссия. Спор идет не о том, быть ли чавистом. Спор идет о том, каким способом чавизм может пережить собственное историческое поражение. Давайте разберем, кто есть кто в этом идеологическом расколе, и почему метафора Брестского мира лучше всего описывает текущую венесуэльскую реальность. Чавизм после Чавеса Николас Мадуро был не просто преемником Чавеса. Он был человеком, который пытался сохранить созданную Чавесом политическую конструкцию в совершенно других условиях, и это принципиально. Один из авторов этой статьи после первой встречи с Президентом Мадуро делился с соавтором, что долго не мог понять, почему Чавес остановил свой выбор именно на профсоюзном вожаке, а не на патриотическом военном, но теперь, кажется, понял. Николас Мадуро — великий политик именно в политтехнологическом смысле этого слова: человек, способный удерживать сложнейшую политическую коалицию, побеждать на выборах, договариваться с очень разными группами и, главное, сохранять единство чавизма после Чавеса (как тут не вспомнить ленинское завещание - «Письма к съезду», только вопрос стоял не только о личных качествах преемника, а о способности политического проекта пережить своего создателя). В самом высоком, аристотелевском смысле слова Мадуро оказался тем, что древние греки называли «политическим животным» — человеком, для которого политика является не профессией, а естественной средой существования. И он действительно сделал то, что в 2013 году казалось далеко не очевидным: сумел сохранить боливарианскую власть в Венесуэле конституционными и политическими, а не полицейскими или военными средствами, не дав превратить чавистов в военную хунту и не позволив государству распасться под давлением внутренних и внешних противников. Разумеется, это вовсе не означает, что вся политика Мадуро была правильной или что ему удалось решить все проблемы, доставшиеся от эпохи Чавеса, но именно способность сохранить чавизм, как политический субъект после ухода его харизматического основателя сегодня представляется одним из главных достижений мадуровского периода. И вот отсюда начинается самый интересный вопрос третьей части нашей истории: что именно Мадуро сохранил — и что именно теперь пытаются сохранить разные течения самого чавизма? Чавизм Чавеса существовал при высоких нефтяных доходах, возможности перераспределять нефтяную ренту, относительно широком пространстве для социальных программ и, что особенно важно, при огромной политической мобилизации народа. Мадуро получил гораздо менее удобную конструкцию, к тому же нефтяная отрасль разрушалась, производство сокращалось, санкции перекрывали доступ к значительной части международной финансовой системы, а экономическая база социальных программ становилась всё слабее. В результате возникло противоречие, которое невозможно решить одной политической волей: Социальные обязательства чавизма сохранились, а материальная база, на которой они первоначально строились, разрушилась. Но жизнь продолжается: и дальше возможны как минимум две альтернативы: восстановить производственную базу любой ценой, даже если для этого придётся отступить от прежней экономической модели и не допустить, чтобы восстановление производства превратилось в отказ от самого социального содержания Боливарианской революции. Вот здесь и начинается настоящий спор. «Правые» чависты Нам не хочется пока писать в статье «левые чависты» и «правые чависты», как будто это официальные или хотя бы оформленные фракции, скорее, это наша аналитическая типология просто для сокращения объема текста, которым мы мучаем наших читателей. Реальный раскол гораздо сложнее: например, Элиас Хауа в январе защищал Делси от обвинений в сдаче суверенитета, а уже весной резко критиковал американское присутствие; Диосдадо Кабельо одновременно демонстрирует жёсткий антиимпериализм и ведёт переговоры о снятии санкций. Но, если использовать эти определения условно, правым крылом чавизма сегодня можно назвать тех, кто считает сохранение государства и управляемости первоочередной задачей. Конечно, это вовсе не означает, что они стали либералами, как не стали сто лет назад либералами Бухарин, Рыков и Томский. Это очень важно. Делси Родригес не превращается в Марию Корину Мачадо только потому, что договаривается с Вашингтоном, а Хорхе Родригес не перестаёт быть чавистом только потому, что ведёт переговоры с американцами. И даже Кабельо, который сегодня занимает значительно более жёсткую позицию, существует внутри той же политической конструкции. После захвата законного президента Венесуэлы и его супруги американцами Родригес стала искать пространство для манёвра: восстановление нефтяной промышленности, привлечение иностранных инвестиций, переговоры, смягчение международной изоляции. Вероятно, с точки зрения человека, который мыслит категориями революционной непорочности и чистоты (чтобы не сказать – революционной девственности), это выглядит как капитуляция. ⬇️⬇️⬇️