kolobok1973

⬆️⬆️⬆️ В Венесуэле нефтяная реформа расширила возможности частного участия в нефтяных проектах, изменила контрактную систему и создала более привлекательные условия для инвесторов в части более самостоятельной операционной роли компаний и иной налоговый режим. В июле начался перевод действующих нефтяных контрактов на новую правовую основу. В процессе участвуют около двух десятков иностранных и венесуэльских компаний, среди них Chevron, испанская Repsol и итальянская Eni. Иными словами, это не декларация, а уже новая экономическая реальность. Но капитал не бывает бескорыстным. И здесь критики чавистов, возможно, возразят: хорошо, вы всё объяснили. Но иностранный капитал ведь действительно приходит не для того, чтобы сделать венесуэльцев счастливыми. Совершенно верно, и именно поэтому мы вовсе не собираемся утверждать, что нынешняя политика Каракаса безусловно правильна. Иностранный инвестор приходит за прибылью, желая получить доступ к запасам, вернуть вложенные средства и заработать. Более того, сегодняшняя ситуация создаёт для Венесуэлы совершенно особый риск: если страна слишком сильно зависит от внешнего капитала и внешнего рынка, отступление может постепенно превратиться в утрату экономического суверенитета. И именно поэтому спор между разными фракциями чавистов имеет совершенно реальное содержание: левые боливарианцы говорят: впустив капитал слишком далеко, мы однажды обнаружим, что он уже контролирует государство, тогда как правые чависты отвечают: если не впустить капитал вообще, мы можем обнаружить, что государство сохранило формальный контроль над промышленностью, которой больше не существует. Это уже не спор между революционером и предателем, а нормальный, хотя и исключительно тяжёлый спор о пределах государственного контроля в разрушенной экономике. Самое неприятное: Вашингтон тоже это прекрасно понимает Иностранный капитал в Венесуэле сегодня — это не абстрактный «мировой капитал», а прежде всего это американский капитал и компании, работающие в системе, на которую Вашингтон имеет огромное влияние. В марте 2026 года США разрешили американским компаниям заключать новые инвестиционные контракты и совместные предприятия с PDVSA и её дочерними структурами в нефтегазовом секторе, а в августе стало известно о новых крупных проектах с участием BP, эмиратской XRG и катарской UCC в газовом секторе. То есть Вашингтон фактически говорит Каракасу: мы готовы дать вам доступ к капиталу и технологиям, но на наших условиях - классическая ситуация, если разобраться, ситуация зависимости – вполне в духе мир-системного анализа: ядро и периферия. Было бы наивно утверждать, что иностранные инвестиции автоматически, сами по себе означают развитие, но было бы столь же наивно утверждать обратное: что любое иностранное участие автоматически означает капитуляцию. Капитал можно использовать. Но и капитал может использовать тебя, и вопрос состоит в том, кто в конечном счёте устанавливает правила игры. Страна выбирает между плохим и ещё худшим Вот здесь и находится, на наш взгляд, сердцевина нынешней венесуэльской драмы. Представим две альтернативы; первая: сохранить максимально жёсткий государственный контроль, ограничить иностранный капитал, не допустить расширения частного участия, верно, это выглядит политически красиво. Но если в результате нефтяная промышленность продолжит деградировать, производство не восстановится, государственные доходы останутся недостаточными, а социальная инфраструктура будет разрушаться дальше, то что именно будет защищать эта политически безупречная конструкция? Разрушенную нефтяную промышленность и уничтоженную алюминиевую? Вторая альтернатива — открыть дверь капиталу, что политически (да и морально) неприятно. Часть нефтяной ренты придётся отдавать инвестору, боливарианская республика потеряет часть непосредственного контроля над производственными решениями, и возникнет риск формирования новой экономической олигархии (Венесуэла это уже проходила – тем болезненнее дискуссии у чавистов). Возникнет угроза зависимости от американских компаний и американской финансовой системы, но зато появляется возможность восстановить производство. Именно поэтому нынешний выбор Венесуэлы — это не выбор между социализмом и капитализмом в учебниковом смысле, а выбор между плохим и ещё худшим, и именно поэтому сравнение с НЭПом оказывается не просто красивой исторической аналогией. НЭП был не любовью к рынку Большевики после Гражданской войны не проснулись однажды утром либералами, просто они обнаружили разрушенное народное хозяйство. Можно было продолжать требовать максимальной мобилизации, административного распределения и немедленного движения к коммунизму. А можно было признать простую материальную реальность: крестьянское хозяйство надо восстановить, промышленность надо запустить, торговлю надо вернуть, иначе государство не получит ресурсов для дальнейшего развития. НЭП был именно поэтому не только экономической политикой, но и политической передышкой, при этом Ленин прекрасно понимал опасность происходящего: рынок мог восстановить производство — и одновременно усилить капиталистические отношения; частник мог дать товар — и одновременно укрепить своё экономическое положение. Именно поэтому НЭП предполагал не исчезновение государства, а сочетание рынка с сохранением политического контроля государства. Венесуэльский вопрос сегодня во многом устроен сходным образом. Можно ли использовать капитал, не позволив капиталу стать политическим хозяином? Можно ли привлечь иностранные технологии, не превратившись в сырьевой придаток? Можно ли восстановить нефтяную промышленность, не восстановив при этом старую олигархическую структуру? Можно ли дать инвестору прибыль, не отдав ему государство? Вот где проходит настоящая линия фронта - не между теми, кто произносит слово «социализм», и теми, кто произносит слово «рынок», а между теми, кто сможет использовать вынужденное отступление для восстановления производительных сил, и теми, кто позволит временному отступлению превратиться в необратимую реставрацию. И всё-таки, мы убеждены: есть основания для осторожного оптимизма. Мы бы не стали сегодня объявлять венесуэльскую экономическую политику победой, для этого слишком много нерешённых проблем и даже рост добычи до примерно 1,2 млн. баррелей в сутки пока не означает восстановления отрасли, поскольку нефтепереработка остаётся слабым местом, инфраструктура требует огромных вложений, а инвесторы по-прежнему опасаются политических и юридических рисков. Более того, нынешняя инфляционная ситуация остаётся крайне тяжёлой: в июле 2026 года месячная инфляция достигла 19,9%, а годовая, по расчётам Reuters на основе данных Центрального банка, составляла около 576%. Но есть и другая сторона: производство растёт, новые контракты заключаются, иностранный (в том числе убежавший в Майами) капитал начинает возвращаться, а международные институты снова взаимодействуют с венесуэльским государством: в апреле 2026 года МВФ официально возобновил отношения с администрацией Делси Родригес после семилетнего перерыва. Это, конечно, ещё не восстановление народного хозяйства после разрухи, но это уже возможность восстановления. А в политической экономии разрушенной страны возможность восстановить производство — вещь совсем не маленькая. Что на самом деле означает отступление? Пожалуй, теперь можно ответить на вопрос, с которого мы начали. Отступление означает прежде всего признание факта: у Венесуэлы сейчас недостаточно собственных ресурсов для самостоятельного восстановления производственной базы в прежней модели. Да, это поражение, и называть его победой не нужно. ⬇️⬇️⬇️