kolobok1973

Саид Гафуров, Дарья Митина БРЕСТСКИЙ МИР И ВЕНЕСУЭЛА. Часть II Венесуэла: страна, которую заставляют выбирать между плохим и ещё худшим В первой части мы задавались вопросом: что должен делать политический союзник, когда он проигрывает? Тогда нас прежде всего интересовала этика солидарности: в первых рядах дезертиров нас не будет. Теперь сменим оптику. Если отставить в сторону моральные оценки, возникает вопрос гораздо более прозаический: почему венесуэльскому руководству вообще пришлось отступать и что именно оно пытается купить этим отступлением? Иными словами: насколько велик у чавистов выбор? Очень легко рассуждать о капитуляции, предательстве и «сдаче революции», когда не приходится отвечать за электростанцию, нефтеперерабатывающий завод), зарплату рабочего или государственный бюджет. Гораздо труднее заниматься революционной политикой в стране, в которой необходимо одновременно добывать нефть, перерабатывать её, платить людям зарплату, ремонтировать дороги и электросети, покупать оборудование, кормить население, легализовать производство традиционного кокуя (венесуэльской «текилы») — и при этом делать всё это в условиях санкций, разрушенной производственной базы и практически отсутствующего доступа к дешёвому внешнему финансированию. Именно поэтому сегодняшний венесуэльский вопрос нельзя свести к формуле «чависты отдали нефть иностранцам» Нужно сначала спросить: а что именно осталось у государства, что можно было бы не отдавать? Это очень важно вообще в классовом анализе: не принимать публичное заявление или политическое решение за его непосредственное содержание, а разбирать, какую функцию оно выполняет в конкретной системе политических и политэкономических ограничений. Экономическая уступка не обязательно является конечной целью политики; она может быть инструментом выхода из положения, в котором у государства слишком мало доступных вариантов. Нефть есть. Нефтяной промышленности почти нет Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти. Казалось бы, страна, сидящая на таком богатстве, должна быть одним из самых обеспеченных государств планеты, но нефть под землёй — это ещё не нефтедобывающая и, тем более, не нефтеперабатывающая промышленность. Но высококачественная «старая» легкая, с высокой дифференциальной рентой венесуэльская нефть бассейна Маракайбо исчерпана, а предложенные чавистами еще при Чавесе проекты по добыче новой нефти бассейна дельты реки Ориноко оказались в технологическом тупике. Нефть необходимо добыть, для чего нужны скважины, насосы, трубопроводы, электроэнергия, оборудование, специалисты, химические реагенты, транспорт, сервисные компании и инвестиции. Затем тяжёлую венесуэльскую нефть бассейна Ориноко необходимо переработать или найти для неё соответствующую технологическую цепочку сбыта, и вот здесь начинается настоящая проблема, хорошего решения которой пока не найдено. По данным, которые приводились ещё в начале 2026 года, производство колебалось примерно около миллиона баррелей в сутки против примерно 2,4 млн. баррелей в сутки в 2016 году. Причина — не отсутствие запасов, а многолетнее разрушение инфраструктуры, недостаток инвестиций и снижение технических возможностей отрасли. В течение 2026 года производство действительно начало расти. По оценке Центра глобальной энергетической политики Колумбийского университета, во втором квартале оно увеличилось примерно на 150 тысяч баррелей в сутки и достигло около 1,2 млн. баррелей, но даже эти 1,2 млн. баррелей — не свидетельство того, что венесуэльская нефтяная промышленность восстановлена, а лишь того, что она начала понемногу оживать. Нельзя восстановить промышленность одними лозунгами. Есть неприятная для любого романтического революционера вещь, называемая основным капиталом, а скважина ведь не знает, социалист вы или либерал - ей просто нужен правильный насос. И нефтепровод не интересуется классовой ориентацией или социальным происхождением правительства - его надо ремонтировать, а в условиях реки Ориноко часто и построить. Нефтеперерабатывающему заводу всё равно, насколько красив лозунг на здании министерства энергетики, поскольку ему нужны трубы, компрессоры, электрооборудование, катализаторы, специалисты и деньги. А с венесуэльскими НПЗ ситуация особенно тяжёлая. Reuters недавно описывал состояние перерабатывающей инфраструктуры страны как результат десятилетий недоинвестирования, плохого обслуживания и выхода оборудования из строя. Один только крупнейший комплекс Парагуана когда-то имел проектную мощность около 955 тысяч баррелей в сутки, но значительная часть этой мощности сегодня фактически недоступна, один из ключевых блоков крекинга не работал годами, и его запуск — это не просто "открыть вентиль", а месяцы монтажа и обучения персонала. Мечта Чавеса – национальное алюминиевое производство полного цикла: от добычи бокситов до производства глинозема, первичного алюминия и далее прокатных и экструзионных производств превратилась в мираж. И вот здесь начинается та самая политическая экономия, которую особенно не любят люди, предпочитающие политические декларации, в сущности, трюизм: чтобы сохранить государственный контроль над промышленностью, сначала нужно сохранить саму промышленность. А для этого нужны капиталовложения. Откуда взять деньги? Считается, что есть три принципиальных источника средств для инвестиций – во-первых, собственные средства государства, но государство, чьи валютные авуары за рубежом были фактически похищены, которое находится в тяжелейшем экономическом кризисе, имеет огромные финансовые ограничения. Международный валютный фонд ещё в январе оценивал государственный долг Венесуэлы примерно в 180% ВВП и отмечал трёхзначную инфляцию, быстрое обесценение валюты и сокращение нефтяных доходов. Второй источник — это внутренний частный капитал, но именно он и является главным и записным внутренним врагом чавистов, да и внутренний капитал Венесуэлы даже с учетом средств, вывезенных в Майами, просто недостаточен для модернизации нефтяной или алюминиевой промышленности такого масштаба. Наконец, остаётся иностранный капитал — и именно его Каракас сейчас пытается привлечь. Именно поэтому январская реформа законодательства об углеводородах была не случайной уступкой и не внезапным приступом любви к капитализму. Она стала попыткой решить вполне материальную задачу: найти деньги, технологии и организации, способные вернуть в эксплуатацию то, что государство самостоятельно восстановить не может. Большевики поступали так же, достаточно напомнить, что влиятельнейший член Политбюро ЦК ВКП(б) Л.Д.Троцкий после того, как его сняли с должности наркомвоенмора, был назначен главой именно Главного концессионного комитета (Главконцесском) при СНК СССР (и очень занятно отслеживать иностранные инвестиции в народное хозяйство СССР, которые он привлек). Что давали эти инвестиции СССР? Помимо валюты, концессионеры ввозили современное оборудование, передавали технические знания и управленческие практики. В отдельных отраслях вклад был ощутимым: например, СКФ занимала монопольное положение в производстве шарикоподшипников, а АСЕА производила 40% всех моторов в стране. В перерабатывающей промышленности рентабельность порой достигала очень высоких значений. При этом Троцкий в своих выступлениях и документах аргументировал необходимость концессий так: страна слишком молода, чтобы в одиночку осваивать все богатства в государственном масштабе, а привлечение капитала — это ещё и способ снизить риски военного вмешательства. ⬇️⬇️⬇️