Нормальный хоррор начинается со скрипа двери, ленивый — с вороны на кресте. Алексей Небоходов начинает с объявления о вакансии, и получается лучший русский хоррор этой осени. На Литрес у этого писателя и журналиста 120 книг (да-да, я тоже перечитал), а в новой он селит нас в городок Недописецк, где «кассиру платят двадцать восемь тысяч, и то с задержкой». В местном паблике всплывает объявление: требуется няня, сто пятьдесят тысяч в месяц, жильё. Город смотрит на это, «как на явление Христа народу». Про мелкий шрифт никто и не вспоминает: шестизначную цифру здесь видели разве что на ценнике чужой машины. Аня Савельева, двадцатилетняя выпускница интерната, сидит с 217 рублями и телефоном, у которого умер угол экрана. Она едет в загородный дом к Ефгарфу Калистратовичу — хозяину, у которого на каждый вздох заведена графа. Вместе с ней работу получает Лиза, вторая няня, бывалая и ироничная. Детские готовы, ночник-заяц горит, только детей нет. Где они, объясняет бумага: «Няня родит сама: пункт седьмой договора, мелкий шрифт». Лиза клянётся, что ничего не подписывала, а подпись её, «с хвостиком у последней буквы». Мефистофель со своими торгами за душу на этом фоне выглядит кустарём: тут просто кладут ручку рядом с бумагой. Рычать и хохотать в грозу Ефгарф оставляет злодеям попроще. Он заполняет. В анкете у него графа: «отношение к боли — терпимое, среднее, низкое?» Галочку, пожалуйста, разборчиво. Когда обе няни за завтраком объявляют, что беременны, он дочитывает абзац газеты, складывает лист вдвое и кивает, «как принимают отчёт о доставке». Этот кивок я перечитал трижды и каждый раз ёжился, как у окошка, где сейчас скажут, что справка не та. Ночами из-за двери ни звука: «Крик означал бы, что за дверью идёт борьба. Тишина говорила, что там идёт работа». На орущего можно наорать в ответ, а человека с папкой ещё ни в одном собесе никто не перекричал. Экономка Марфа Тихоновна смотрит на новых нянь, «как смотрят на привезённую мебель, сличая её с накладной». Комод приехал, царапину в акт. Под всем этим тикает счёт: 217 рублей, окна, шаги, каша на восемь ложек. Аня считает, чтобы не думать, и через сотню страниц ты считаешь вместе с ней. Чтобы мрак не слипся в один серый ком, в самые чёрные главы врезан Недописецк. Школа там хранит верность пионерам, «как вдова, которой пенсию платят только по фамилии давно усопшего супруга», а у моста стоят конусы: «Ничего долговечнее временных мер в Недописецке так и не построили». Без этих вставок вышел бы добротный ужастик, с ними книга ставит диагноз. Теперь поиздеваемся над именинником. Небоходов не может закончить абзац без афоризма, как некоторые не могут выйти из дома, не проверив утюг, — но утюг у него каждый раз действительно включён. «Совесть вообще охотно берёт мелкими купюрами, если крупных не предвидится» — такое я бы вышил крестиком. К середине книги кода превращается в нервный тик: ждёшь последней фразы, как чиха, и она, зараза, опять смешная. А сроки беременности в доме, где всё сходится, считает явно не тот бухгалтер: январь наступает, когда хочет. Ефгарф за такой отчёт уволил бы, читатель простит: ему некогда, он боится. Приговор подписываю крупно и без хвостика. «Ночные няни» — хоррор из канцелярских скрепок, и режет он как раз ими. Фонарик под подбородок подставит любой школьник, а чтобы взрослый холодел от слова «накладная», нужно ремесло, и здесь оно доведено до злой ювелирки. Вы будете бояться бланков. Я теперь боюсь. Предъявить, кроме гуляющей хронологии, нечего. О второй половине молчу: роман сменит жанр и уедет туда, куда аннотация лишь подмигивает. Читать полностью на Книгосмотре