Если бы классикам двадцатого века предложили описать нынешнюю цензуру, они бы не поверили. Не «обязан сжечь», не «подписать изъятие», не явиться с обыском в типографию. Просто снять с поставки, вычеркнуть из реестра, поправить файл задним числом — и книга не запретена, книга отсутствует. Не изгнана, а вычеркнута. Не сожжена, а «снята с публикации», как обидная подпись с фото. Один октябрь — три истории из трёх стран, и во всех трёх исполнители не подпрыгивают над головой на трибуне, а скучно листают регламенты. В России антиутопию про начальство, которое нормирует снег, убрали распоряжением ведомства, которое само никогда не читало. В России — но уже в другой ветке, советской, — переиздали роман так, что в нём исчез текст, из которого когда-то склеили главный конспирологический апокриф эпохи. А в Великобритании ирландская звезда мировой прозы сняла себя с продажи — не запретительным актом, а бухгалтерской проводкой: издательству закон не разрешает передавать ей её же деньги. Признайтесь, вы ждёте здесь слово «пир». Его не будет. Ножницы больше не хрустят на площади. Они шуршат в юристской кабинке. И это, если вдуматься, хуже: костёр хотя бы собирает толпу и оставляет пепел, по которому потом пишут мемуары. От бумажки-уведомления мемуаров не напишешь — только чек. Читать на сайте Книгосмотр