Траурная колонка Главного редактора: не о рекордах, но о самом удивительном ушедшем друге - актрисе Марине Влади Легко писать о тех, кого не знаешь. Но неимоверно трудно о тех, кого знал. Когда они уходят. Не стало нашей Колдуньи (для тех, кто помнит фильм по одноименной повести Куприна, в котором она дебютировала, ошеломив меня и влюбив в героиню навсегда). Для кого-то она была «женой Высоцкого», для других - любимой французской актрисой, а для меня прежде всего - милым другом, belle amie... Я не знал Высоцкого, видел его в детстве (пел для моряков) и на Таганке, «душившим» череп Бедного Йорика. Печальная новость пришла из Парижа поздно ночью. Мы дружили 40 лет. Это была странная дружба - через тысячи километров с неожиданными встречами, не частыми, но пронзительными звонками, когда говоришь так, как будто расстались всего пять минут назад, совместными прошлыми «квартирниками» с застольями и задушевными беседами на кухне в Мезон-Лаффите до самого рассвета обо всем - сущем и каких-то милых пустяках. Нас связывали общие друзья, такие как Миша Шемякин и Булат Окуджава (для меня последний был все же Шалвович, а для Марины - просто Булатик), актер Марчелло Мастроянни, ее последний муж и гениальный врач-онколог Леон Шварценберг и многие другие, кем она делилась со мной щедро и даже настойчиво. Я о ней писал. Много. Когда работал в Международном отделе газеты «Комсомольская правда», опубликовал несколько интервью с ней. После чего, взяв меня однажды под локоть, она очень серьезно сказала: «Ты должен написать обо мне книгу. Правдивую. Обо мне и моих мужчинах, как зеркале меня самой, ведь мы все - чьи-то отражения». Она хотела, чтобы я узнал их всех - любимых, друзей, родственников и даже просто очень хороших знакомых. Я ездил по Европе по странным адресам - следам ее молодости. Я жил в Венеции у ее бывшего любовника, близкого друга романиста Жоржа Сименона, известного итальянского режиссера, ходил по местам, памятным только ей в связи с «особыми событиями». Это была исповедь женщины о своей жизни. Исповедь, разлитая в пространстве и времени. Книга получилась. Но потом случилось ЭТО. Я отдал беспечно несколько глав с фотографиями в один российский еженедельник. И случился скандал. Ключевое слово «наркотики». На тот момент это была «жареная тема», и мои коллеги повыдергивали из ее жизни самые темные моменты про друзей, родных и любимых, перешедших черту. Телефон звонил и звонил не переставая - от Миши Шемякина из Нью-Йорка, умолявшего все опровергнуть или хотя бы не подтверждать, до тогдашнего министра культуры Михаила Швыдкого, ее книжной переводчицы Юлии Абдуловой и даже неких фанатов, грозивших «убить предателя» у порога квартиры. И ведь то было уже после ее «Прерванного полета». Но в тех воспарениях вышла ее полуправда, которая была оправдана временем. Алкоголь был объявлен всеобщим злом. Крымские виноградники вырубались как бы «в отместку» за некогда вытравленного сиим злом ее мужа. Я же сказал несколько больше, чем было можно, что еще через 10 лет станет обыденной инфой о передозе Поэта. Но не тогда. Она позвонила мне из Парижа и подвела черту: «Дорогой, они не поймут. Они не жили той жизнью. Они не знают, что такое голый Нерв. Оставь это пока. Никому больше не показывай. Я уйду, тогда расскажи им все. Ведь ты обо мне уже знаешь больше, чем я сама». Я спрятал рукопись в шкаф. Ее жизнь честно не пересказать, поскольку она была подобна фонтану, как по части событий, так и их эмоций: брызги настроений и исконно «славянских слез» по тому и сему и хмельное русское веселье со всем тем умением, которое было присуще только ей. Хотя она сама пыталась во всем признаться. И не единожды, став настоящей писательницей с многочисленными мемуарами. Но как и Коко Шанель, лично переписавшая свою жизнь, она доходила ровно до той границы, за которой въезд в свою же душу был по очень нелегкой визе от самых глубин ее сердца. Я такую получил. Бессрочную мультивизу в ее душу. В следующей публикации я подарю всем мимолетное воспоминание об одном нашем с ней дне, беззаботном, далеком, но чертовски милом! Это будет мое последнее прощай-прости...