«Стиляги» — снова в кино. Как выглядит самый знаменитый российский мюзикл 17 лет спустя? Молодой комсомолец Мэлс (Антон Шагин) — порядочный советский гражданин. Учится в совсем недавно открывшемся главном здании МГУ, одевается, как и положено людям в чёрном, исключительно в траурные цвета и даже помогает дружинникам охотиться на стиляг — молодых людей, которые живут по совершенно иным правилам, нежели их советские сограждане. Однако облава на вечере танцев всё меняет. Случайная встреча с девушкой по имени Полли (Оксана Акиньшина) заставляет парня начать откладывать деньги на модные цветные пиджаки и заграничный саксофон. Режиссёр Валерий Тодоровский, вынашивавший идею своего мюзикла со студенческих лет, нашёл ёмкое и понятное выражение для идеологического и поколенческого конфликта, который, не вдаваясь в лишние подробности, помог перенести Ромео и Джульетту из далёкой Вероны в послесталинскую Москву. Тут тоже два разных мира: унылый оруэлловский (чёрно-серый) и цветастый, яркий, таинственный мир стиляг. Конечно, второй привлекает гораздо сильнее и вполне чётко отражает взгляд молодёжи на своих родителей: «так жить нельзя». Понятное во все времена нежелание детей следовать манерам отцов (причём во всём: от одежды и танцев до музыки) приобретает вселенский характер. Вряд ли по карикатурному, условному образу в фильме Тодоровского есть смысл судить о первом послевоенном десятилетии в жизни страны. Но зато любой, кто посмотрит «Стиляг» сегодня или через лет десять, найдёт всё ту же историю о любви и самовыражении, как и её первые зрители в 2008-м году. С одной стороны, это играет на руку самому фильму, с другой, — говорит не самое лучшее о его глубине. Конечно, как и любой другой фильм, снятый о конкретной исторической эпохе, «Стиляги» больше говорят о том времени, в котором создавались, чем о 50-х годах прошлого века. Нет ничего странного, что Тодоровский в своём фильме создаёт определённый миф о прошлом: недаром наше представление о целой субкультуре сегодня основано, в первую очередь, на его фильме, нежели на действительности, о которой мало кому известно. У кинематографа всегда была такая возможность: как во времена Эйзенштейна, так и сейчас, когда создаётся новый исторический нарратив. Иначе говоря, эпоха 1950-х — это лишь колоритный фон, который нужен для упрощения конфликта и возведения его в абсолют. А потому наш вердикт вполне очевиден: фильм не устарел благодаря той интонационной простоте, которой он пронизан от начала и до конца и которая стала одновременно как слабой, и так и сильной его стороной. Ведь в основе картины лежит миф, в который очень хочется верить: чтобы поменять что-то в обществе или в собственной жизни, нужно всего лишь поярче одеться. А можно — просто сходить в кино. «Стиляги» — в прокате с этой недели. Приклеиться