3/3 Русские журналисты в Идлибе В город мы заехали, следуя за машиной уважаемого человека. Пока мужчины пошли разведывать обстановку, мы с Настей остались в салоне. Одной рукой я наматывала на шею платок, другой — листала документ с подводками. Платок на шею я решила накрутить сама — крест с груди снимать не хотелось, но и сильно светить им на улицах казалось небезопасным. «Кать, там наши», — дернула меня за локоть Настя. «Я занята, погоди». «Ты не поняла, там наши», — прошептала она настойчиво. «Нашим» оказался бородач, стоящий в 5 метрах от машины. Два пистолета за поясом, мопед, и внешность, которую мы можем различить безошибочно. Он смотрел на нас не менее пристально. Так же быстро, как мы узнали в нем чеченца, он узнал в нас русских. У нас не было сомнений, зачем он приехал в Сирию. «Не обращайте внимания, вас не тронут», — заверили нас улыбающиеся уважаемый человек и Вадия. За их спинами не менее радостно улыбался молодой мужчина в розовой рубашке. «А это кто?», — вновь спросила я. Как вы поняли, этот вопрос я задавала по 10 раз на дню. «Чиновник, отвечающий за работу иностранных медиа в Идлибе». Это был первый и последний раз, когда к нашим съемкам присоединился чиновник. И в тот момент я была ему рада. Мне хватило их улыбающихся лиц, чтобы унять тревогу, и я ускакала записывать интервью с мужчиной, работающим близ полуразбитого многоквартирного дома. Все интервью меня занимало три факта: 1. насколько критично он высказывался о текущей обстановке (очень критично) 2. как на это реагировал чиновник (кивал и пожимал плечами; «че за аттракцион невиданной свободы слова», — размышляла я) 3. как оценивали обстановку окружающие нас мужчины-сирийцы (все улыбались и, очевидно, наслаждались фактом нашего присутствия) Так что я думать забыла про чеченцев. Но Настя, которая вообще-то ркуоводитель отдела и своей головой отвечала за нашу безопасность, не могла просто перестать наблюдать за боевиками. Она лучше всех видела, как к тому самому мужчине подъехали еще двое, сколько оружия у них было на троих, и как пристально они следили за происходящим. Наше беспокойство стало слишком очевидным, пришлось объясняться за нервозность с сопровождающими. В ответ они рассмеялись. «Нечего бояться! У нас буквально пару недель назад был разговор с чеченцами. Им было сказано: либо вы ведете себя прилично и подчиняетесь властям, либо поедете обратно в Россию». На местном языке второй вариант значит «от вас избавятся». Как вы понимаете, там не церемонятся и проблемы решают по древнему закону «нет человека — нет проблемы». «Могу я поинтересоваться. Почему у них вообще состоялся такой разговор с чеченцами?» «Они напали на посты сил безопасности. И им доступно объяснили, что так больше делать не стоит». «То есть они напали на вооруженный пост безопасности, но мне переживать не стоит?», — саркастически поинтересовалась я, но вопрос повис без ответа. По окончании съемок в Идлибе нас повели в местную пекарню. Щедро смазанное сахаром полукилограммовое слоеное тесто со сладким творогом или чем-то вроде насчитывало порядка 3000 калорий и примерно со 100%-ной вероятностью вело к развитию сахарного диабета. Пекарь, протягивающий нам сие блюдо (вкусное, спору нет), другой рукой поправлял заткнутый за пояс пистолет. На площади напротив пекарни развевался на ветру исламский флаг. Улицы были пустынны, но довольно чисты. Многие дома и кварталы были разбиты — иногда стерты с лица земли. Другие многоквартирные здания выглядели весьма богато и ново. Все женщины были покрыты, почти все — в черных одеяниях, большинство из тех, кого мы повстречали, — носили не просто хиджабы, но никабы. На нас смотрели с интересом, но без враждебности. И все же чувство «давайте-ка сматывать удочки» было преобладающим. Повинуясь этому чувству, мы тем же вечером выдвинулись в Алеппо. Так прошел наш день в Идлибе. Сутки спустя меня преследовало прямо противоположное чувство в Алеппо. Я ревела белугой от того, как сильно я хотела задержаться в этом городе еще на денек. До того понравилось, сил нет.