ИнфоПовод

Жесткое и резкое решение Верховного Муда по делу Долиной и быстрая «зачистка дела» нижестоящими инстанциями может кому-то показаться следствием шумихи. Поверьте, дело намного масштабнее. Я хотел это написать раньше, но получалось в позорном ключе. Сейчас получится в оптимистическом. Самый ужас в контексте дела Долиной охватил не покупателей жилья и авто. Самый ужас охватит тех, кто понимает, что такое «право» и какова роль права в экономике. Снаружи дело идет о «восстановлении справедливости». Судья, отнявшая деньги и квартиру у Лурье «восстанавливала справедливость» в отношении «жертвы» (Долиной), манипулируя ари этом ключевыми понятиями ГК. ВС внешне тоже «восстановил справедливость» - но на самом деле, он спас право в России как институт. Главная концептуальная проблема кейса не в том, что возник реальный риск полной утраты предсказуемости права как системы общих правил. В частности, была полностью размыта граница между дееспособностью как статусом и дефектом воли как эпизодом, а последствия недействительности стали выглядеть не как восстановление баланса, а как перераспределение потерь по усмотрению суда. Второй шок вызвала явная демонстрация правовой иерархии участников оборота. Исключительный статус, который ранее общество молчаливо признавало за чиновниками , оказался прецедентно натянут на огромную часть общества - «пенсионеров», которым разрешили быть временно недееспособными без установительныз процедур и институтов опекунства. В итоге, в стране одни участники получают усиленную защиту без процедурных гарантий, другие несут остаточный риск. Ну и третье: падает доверие к формам, которые призваны быть якорями реальности. Подпись, нотариат, регистрация начинают восприниматься как не гарантия, а как “один из факторов”, который может быть перевешен ретроспективной оценкой психологического состояния. В экономическом смысле это куда глубже, чем рост транзакционных издержек. Право собственности и договор перестают быть механизмами координации ожиданий, а становятся временными гипотезами до судебной проверки задним числом. Это бьет по планированию, кредитованию под залог, обороту капитала и инвестициям, потому что в экономике важна не справедливость по итогам конкретного дела, а воспроизводимость правил. Открытые понятия начинают работать как канал дискреции. Чем шире “окно допустимого” в оценке осознанности и давления, тем выше системный риск, что похожие факты будут давать разные правовые результаты. Это воспринимается как произвольность, даже если суд действует из гуманитарных мотивов. Появляется моральный риск. Если исход может зависеть от постфактум рассказа о внутреннем состоянии и от того, на ком суд сочтет справедливым оставить убыток, возрастает соблазн стратегического пересмотра сделок после неблагоприятного развития событий. Общественно опасный смысл кейса в том, что право демонстрирует готовность подменять четкие статусные и формальные критерии (дееспособность, форма, регистрация, реституция как симметрия) гибкой оценкой внутреннего состояния и контекста, а значит расширяет пространство ретроспективного пересмотра уже совершенных актов. Когда эта гибкость становится нормой, она подрывает функцию права как предсказуемого языка доверия в обществе и в экономике.