Калачев-пост

Перевод всей экономики страны на военные рельсы, о котором время от времени заходят разговоры, я воспринимаю как метафору решимости инкумбентов идти на любые жертвы, чем реальное руководство к действию. Мобилизационная экономика — плановая, а значит лишенная гибкости и адаптивности. Устойчивость российской экономике в последние годы обеспечил её рыночный характер. Антихрупкость системы создают вызовы, угрозы и ответ на них российского бизнеса. Военное производство финансируется сейчас прибавочным продуктом гражданского сектора. Российский бизнес привык к патрон-клиентским отношениям с государством. Он не определяет курс, не задает парадигму. Бизнес призван лишь обеспечить движение государственного корабля по волнам любой величины. Государственные деятели, которые понимают риски «мобилизационной модели» осознают, что наш «бронепоезд» едет благодаря наличию рельсов. Рельсы зона ответственности бизнеса. А вот если их разобрать, то бронепоезд застрянет. Сторонники новых «военных рельсов» трясут чертежами, но реальной экономикой они не управляли. Их планы это реконструкция и косплей. А ведь можно просто вспомнить, что Российскую Империю в 1917 году обрушил дефицит хлеба, который стал следствием неумелого госрегулирования и слухов про введение карточной системы. Я понимаю мотивы и содержание заявленного недавно Сергеем Собяниным о том, что разговоры о мобилизации всей экономики на войну «никчемны». Российский бизнес думает также. Это здравый смысл — не стоит рубить сук, на котором сидишь. Но я бы пошел дальше — запросом времени становится восстановление сбалансированной модели отношений бизнеса и государства. Клиент-патронское взаимодействие бизнеса и власти, которое сложились в стране, помогало бизнесу укрепить позиции на рынке, снизить издержки и риски, открывало возможности. Но сейчас, и об этом уже написал Мельниченко, пора что-то менять. Риски возникают тогда, когда государство смотрит на бизнес только как на источник ресурсов, но не как на партнера, когда чиновник живет «от убытков», когда экономикой пренебрегают. Отношение к бизнесу только как к источнику ресурсов и просителю снижает инвестиционную привлекательность, тормозит конкуренцию и инновации, усиливает неравенство, ведет к коррупции, отражается на горизонтах планирования. Бизнес выглядит как та лошадь, которую цыган решил постепенно отучить от еды. Экономика растет, когда власть и бизнес работают в единой команде. Если государство решает заменить предпринимателей чиновником и распределительной системой, получается Венесуэла при Мадуро. Если бизнес лишь объект администрирования и источник дополнительных ресурсов, то прорыва можно не ждать. Модель взаимодействия на основе взаимных выгод возможна даже в рамках патрон-клиентских отношений, пусть даже реальный допуск бизнеса к реальной политике и формированию ключевых решений выглядит пока мечтой. Для влияния экономических акторов на власть достаточно захотеть их услышать. Лисин, Мельниченко, Алекперов, Дерипаска, Греф, Мордашов, Потанин заслужили, чтоб их выслушали и услышали. Варианта ведь только два — деградация или развитие. Конкурентоспособность страны это конкурентоспособность её бизнеса — за деревьями пора увидеть лес — у российской экономики большой, но не безграничный запас прочности. Некому будет бросать уголь в топку, не будет угля, уволится кочегар, кончатся рельсы — путешествия не будет. Современная экономика – это работающие институты, конкуренция, предпринимательская инициатива, доверие и понятные правила игры. Вспоминая опыт работы в регионах, замечу, что наиболее здравыми людьми в регионах, с которыми общался, были не губернаторы, а люди, строящие свои бизнесы на вверенных губернаторам территориях. При форс-мажоре предприниматель ищет возможности, чиновник — как уйти от ответственности. Чтобы российская экономика развивалась высокими темпами надо повышать субьектность бизнеса, делать ставку на тех, кто приумножает, а не делит, нужен диалог.