Лет после 25 ткань бытия начинает рваться. Или же оттаивать, как поверхность водоёмов весной — темнеть, истончаться и исчезать совсем. Это я к чему? Вот, Владимир Коваленко написал меланхоличный текст о юношеском чувстве предвкушения жизни, которое уходит ближе к 30. И это как будто бы правда, однако лично мной это ощутилось совсем по другому. Юношеское предвкушение жизни — линейно. В нём ты бежишь по дороге, вся прелесть которой состоит в её поворотах. За каждым изгибом что-то новое, что-то обнадёживающее, многообещающее. А потом, годам к 25, понимаешь — за следующим поворотом встретится примерно то же, что и за предыдущим. И можно продолжить бежать, просто уже без прежнего задора. Открывать поворот за поворотом, и приговаривать «а, ну ожидаемо». А можно остановиться. С силой стряхнуть с ног беговую обувь и встать на месте. Стоять не сходя с точки на которой перестал бежать. Как Гаутама под деревом Бодхи. Как святой Симеон на столпе. И тогда …серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется… Реальность пойдет рябью и вслед за ней явятся миры, которые недоступны юным. Или доступны, но далеко не всем и не всегда. Во мне это начало прорываться после 20 и к 25 обрело силу. Теперь же только крепнет и крепнет. Прежде же юношеский бег глушил это чувство. Теперь мне постоянно только и хочется восклицать: «Как же я не видел этого раньше! Где же были мои глаза!». Как я раньше не видел этих изгибов на доходном доме позапрошлого столетия? Почему я прежде не мог провести часа перед портретом неизвестной женщины написанным неизвестным портретистом середины XVIII века? Почему не замечал, что Николай Чудотворец на средневековых иконах-подлинниках смотрит прямо мне в душу? Почему не видел целого мира и восхитительного приключения в каждом встреченном человеке? Почему не осознавал, что миры, о которых я тосковал ребёнком распускаются мхами и вереском в лесах всего в часе пути. Почему не чувствовал, как тянет от разбросанных на руинах камней теплом рук, некогда их огранивших? Вероятно, потому что по-юношески бежал в предвкушении. Теперь же чудеса, чары древних, дыхание иных миров — часть моей повседневной реальности. Они хватают за руку, шепчут на ухо. Чают быть высказанными. Жаль только я не всегда умею об этом сообщить.