Ivan Davydov

Еще из старых запасов, скажете, когда надоест. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ДАВЫДОВЫМ ИВАНОМ ФЕДОРОВИЧЕМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ ПРОЕКТА «ЧЕРТА», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. 18+ Великий чужой Несколько лет уже не выбирался за грибами. Я с детства на этом помешан. У бабушки сразу за огородом начинался лес, сосняк, но там – маслята, ненастоящие грибы.Это слишком легко. Если уж пошли они, начались, – то просто заходишь и набираешь у опушки два ведра за двадцать минут. В этом нет романтики, это какой-то сбор урожая. Неинтересно ведь копать картошку, например, вот и с маслятами то же. Настоящие – оврагом до леса, минуя пруд. Березы, изредка дубы. Здесь уже – подосиновики и белые, и нужен навык, чтобы заметить, и чудо, чтобы нарваться сразу на громадное грибное поселение. Тогда геноцид, резня, и на год, до следующего лета – рассказов о привалившем счастье. И снятся они, конечно, каждую ночь снятся, выглядывают прямо в сон из-под опавших листьев. Но и это – обжитой лес, здесь можно встретить соседей, как на улице. На поляне – коровы, рядом пастух. Пастух – любопытный человек. Поговаривают, он дурачок, но зато у него есть гигантский кнут. А еще он все время спит. Сколько раз ни натыкался я на него в лесу – он спал. Скучная работа, думал я тогда, никогда не пойду в пастухи, даже кнут – слабое утешение в этом море коровьей тоски. Путь в настоящий лес знал дедушка – часа два или два с половиной надо ехать на велосипеде, туда, где дороги переходят в чуть заметные тропки, мимо вымерших деревень, от которых одни мордовские названия остались. Да какие-то черные ямы намеком на бывшие дома. Там всегда сыро, пахнет слегка гнилью, дубы – невероятных размеров, и берешь только белые, не обращая внимания на прочее. Как-то раз – лет двенадцать мне было – я прикинул, что и сам могу добраться. Взял брата с сестрой, двоюродных, и корзины побольше. Взрослым, конечно, сказали, что мы в ближний лесок. Дошли, набрали белых, - море (возможно, слово «море» мелькнет еще ниже), поняли, что заблудились. Сестра впала в панику, брат нет. А я стал думать – старшим полагается это неприятное дело, - и, как мне показалось, все-таки смог сориентироваться. Часа через два мы вышли на асфальтовую дорогу и поняли, где мы. А еще через десять минут встретили дедушку, который ехал на своем велосипеде нам навстречу и виртуозно, страшно, с невообразимой изысканностью сквернословил. Потом с отцом мы исследовали подмосковные и тверские леса. Он тоже был маньяк по этой части. Мы почти ни вчем не сходились, и понимали друг друга только в лесу. Он оживал и молодел в лесу, я так и вовсе чувствовал себя ребенком. Нам было хорошо. Но тут я понял что-то новое про лес. Лес – как море. Нечто грандиозное, не поддавшееся до конца человеку, особая, то есть, нечеловеческая среда. Великий чужой, хоть и говорящий на разные голоса. Одиночество впивается в тебя в лесу, ты проваливаешься в мир без конца, чувствуешь, насколько ты мал, но это все не страшно. Это просто данность. Это дает покой. В последний раз мы не сразу сориентировались, не могли сообразить, где оставили машину, вышли на проселок, увидели указатель – «Поселок Туркмен, 3». - Давай дойдем, - сказал я, - кажется, там есть музей Шаламова. - Нет, я там был, нет там никакого музея, - ответил отец. А потом он умер, и с тех пор я в лес не хожу. Друзья зовут иногда. Не могу. Я вырос из леса, и от этого мне тоскливо немного.