Игорь Шишкин

Враг остается врагом, даже когда есть общий враг Историк М. В. Медоваров («Записки традиционалиста») поднял проблему «враг моего врага». Единый враг (Запад), ставивший целью стратегическое поражение России, прямо на наших глазах раскалывается на несколько враждебных друг другу центров силы (пока еще полностью не оформившихся и тесно переплетенных): «Трамп – глобалисты», «Америка – Евросоюз». Поэтому безопасность России во многом будет зависеть от правильного ответа на вопросы - кем для России являются входящие друг с другом в конфликт враги России, какие отношения и с кем можно и нужно выстраивать. Максим Медоваров справедливо пишет, что союз с одним из врагов против другого врага, который оказывается на какое-то время «общим врагом», – норма политики и, соответственно, беспочвенны попытки как-либо очернить подобные «союзы с врагом». «Едва ли кто в здравом уме упрекнет Василия Шуйского и Михаила Романова в тактическом союзе со шведами против поляков, или Сталина в тактическом и временном союзе с Черчиллем и Рузвельтом против Гитлера и Хирохито» Однако со сделанным Максимом Медоваровым выводом согласиться не представляется возможным: «Общее правило: "если вы с кем-то в союзе, значит, он для вас менее плохой, чем тот, против кого ваш союз", остаётся незыблемым» Утверждение о «менее плохом» враге с исторической точки зрения не соответствует действительности, а с политической - крайне опасно. До союза с Англией и США против Гитлера Сталин заключил Пакт Молотова-Риббентропа с Гитлером. Надеюсь Максим Медоваров не станет утверждать, что в 1939 г. Третий рейх был для Сталина «менее плохой», по сравнению с Великобританией, и «ближе» будущих союзников по антигитлеровской коалиции (базовый тезис западной версии Второй мировой войны и доморощенных антисоветчиков на содержании)? Или может быть Сталин был подобен ветреной девице – сегодня ему одни менее плохие, завтра другие («я вся такая непостоянная»)? Политически тезис о «менее плохом» и более «близком» враге неизбежно ведет к тому, что начинает торжествовать принцип «враг моего врага – мой друг», а следом исчезает восприятие врага как источника смертельной опасности. В такую ловушку попал Николай II. В условиях германской угрозы он пошел на заключение русско-английского соглашения 1907 г., поставившего крест (считали в Петербурге), на противостоянии с Англией, обернувшемся поражениями в Крымской и Русско-японской войнах. Прекрасно. Союз с одним врагом против другого, общего, врага. Если бы не одно «НО». Англия для России перешла в разряд сначала «менее плохого» врага, а затем и вовсе друга. Результат – крах Российской империи. Враг, считавшийся другом, в феврале 1917 г. нанес смертельный удар в спину. Другой пример. После Победы Сталин крайне резко отреагировал на публикацию в «Правде» панегирика в его адрес Черчилля: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, … замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американско-французского блока против СССР. … У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными» Сталин увидел опасность – в СССР перестают воспринимать врагов, ставших союзниками в борьбе с фашизмом, как смертельных врагов. Процесс однако пошел. «Они не враги, мы вместе боролись против фашизма, все противоречия результат недопонимания, надо продемонстрировать добрую волю». Это сыграло немалую роль и в гибели СССР и во внешнеполитических провалах РФ. «Менее плохих» и более «близких» врагов не бывает. Враг остается врагом, даже когда есть общий враг. С каким врагом, когда и как взаимодействовать против другого врага – в этом и состоит искусство политики. Образец такого искусства – внешняя политика Сталина.