Игорь Дудинский о зарождении московского мистического подполья и приходе Е. Головина в Южинский кружок: ''Московское мистическое подполье'' зарождалось в послевоенные годы, как ни странно, в курилках библиотек — Ленинской и Исторической. В открытом доступе в Исторической и в Ленинской библиотеках стояли книги по эзотеризму, сочинения философов. В эти библиотеки ходил Юрий Витальевич Мамлеев, который тогда начинал писать рассказы, но рассказы не совсем мистические, а просто психологические. Надо было куда-то идти, когда библиотека закрывалась, а Мамлеев жил ближе всех, в Южинском переулке. Это был такой двухэтажный стандартный барак, таких много было в Москве, и на втором этаже — длинная коридорная система, направо и налево — комнаты. Входишь, поворачиваешь налево, упираешься в окно, и последняя направо дверь. За этой дверью — две крошечных комнатки, метров по восемь. И там постепенно сформировалась компания, причем компания чисто мужская, там очень долго не было ни одной женщины. Эта компания представляла собой достаточно странное зрелище, потому что люди, которые ходили в поисках истины в эту библиотеку, были, конечно, не совсем нормальные, адекватные, многие прошли войну, у них была достаточно покалечена психика, им нужно было найти ответы на какие-то вопросы. На Южинском они обменивались идеями. Но этот коктейль нуждался в каком-то построении, и в конце 50-х годов там появился Женя Головин. И вот с приходом Жени Головина Южинский и стал этим ''мистическим подпольем''. Потому что Женя Головин — это явление, не поддающееся логике, взявшееся ниоткуда, пророческое, харизматическое явление. И он постепенно начал учить этих людей, что называется, чистой метафизике. С явлением Головина Южинскому очень повезло, потому что, если бы не было такой личности, как Головин, это была бы секта, провинциальная тусовка богоискателей. Женя своим азартом, своей энергетикой, своей харизмой придал этому огромный размах, он заставил их думать в рамках вечности, в рамках космоса. Он говорил, что космос — это огромное скопление самых невероятных, фантастических ситуаций. И под его влиянием Мамлеев начал писать свои ранние метафизические рассказы и стал метафизиком. Можно сказать, что Мамлеев был телом Южинского, а Головин был душой Южинского. Комментарий Мамлеева. Ю: «Для него устное общение было творчеством. Все эти наши встречи вдвоем, втроем, вчетвером. Он говорил мне, что когда он видел, что эти люди могут воспринимать его уровень, то в его сознании расцветала роза — роза духа. Это было действительно что-то невероятное, какая-то магия присутствовала. Он говорил обо всем, но, в основном, это касалось проклятых поэтов, которые восставали против современного мира. А с другой стороны, речь шла о тех моментах мировой культуры, которые ушли, но которые, по сути — вечные, поскольку они обращались к вечным темам. Я имею в виду не только античную культуру, он хорошо знал средневековую культуру: Майстера Экхарта, к примеру. И это было удивительно, что и в советское время, и в 90-е годы, в разные эпохи под разными знаками, в России находилось большое количество людей, которые погружались в то, что считалось как бы отжившим. Были люди, которые откликались на это. В конце концов, всегда в культуре, в политике, в науке, все решает меньшинство.»