Пора признаться: проза наших дней возвышенной поэзии не чужда. Мы пережили зиму. И неужто зимовье нас не сделало родней? Опять скрипит потëртое седло, и ветер выхолаживает раму. К стыду (в отдельных случаях — и сраму) всё реже возвращаемся в село, где соло исполняет «Ундервуд», а бык с венком цитирует Вийона. Всё только сон смешного почтальона. Напомни, кстати, как его зовут. История не знает мелочей, игра идёт по-крупному, аb ovo*. Действительно, в начале было Слово. Но был ли мальчик? Если был — то чей? Иного рода, племени, пути? Иных несуществующих материй? Наличие весны грозит потерей, но безголовых — чем ни покрути — труднее посчитать по головам. Пожалуй, и настаивать не стану. Ведь дальше — больше. Дальше по генплану: галчонок, и Гаврюша, и вигвам, и полосатый котик, и дубок, ветвящийся различными мирами. И, благостно устроившись на раме, куда-то уезжает Фрëкен Бок.