Иран 1970-х — это страна двух миров, которые почти не пересекались В центре Тегерана — яркий, прозападный фасад: девушки в мини-юбках и с открытыми волосами гуляют по улицам, учатся в университетах, работают врачами, пилотами, стюардессами. Дискотеки, коктейли, голливудские фильмы, импортные пластинки, бикини на пляжах Каспия, лыжные курорты, европейская мода. После нефтяного бума 1973–74 гг. деньги текли рекой: элита покупала "Мерседесы", строила виллы, ездила в Париж и Лондон. Шах устраивал самые дорогие в истории приемы — миллионы долларов на шампанское, черную икру и оркестры для западных гостей. А в нескольких километрах от этого блеска — другая реальность. Миллионы крестьян, согнанных с земли "белой революцией" (программой реформ, которую шах Пехлеви запустил в 1963 г.), стекались в города и селились в трущобах из глины, жести и картона. Без канализации, без электричества, без надежды на будущее. Дети играли среди мусора, семьи ютились по 10 человек в одной комнате. Неравенство было колоссальным: нефтяные доходы оседали в карманах приближенных к шаху, генералов, подрядчиков и их родственников. Коррупция была чудовищной на всех уровнях — откаты, взятки, фиктивные контракты. А над всем этим висел страх. САВАК — тайная полиция шаха — работала жестко и беспощадно: слежка, аресты без суда, пытки, исчезновения. Достаточно было почитать "коммунистическую" книгу, посетить мечеть с "неправильным" имамом или просто пошутить про режим — и человек мог пропасть. Политическая оппозиция была раздавлена: коммунисты, исламисты, либералы — всех загоняли в подполье или тюрьмы. Две параллельные жизни в одной стране: гламурный Тегеран для одних и унижение, бедность, репрессии для миллионов других. Традиционное, религиозное большинство чувствовало себя оскорбленным — их ценности топтали, а выгоды от "прогресса" доставались чужим. Этот разрыв и стал бомбой замедленного действия. Когда в 1978–79 гг народ вышел на улицы, он взорвал не просто шахский режим — он взорвал иллюзию, что можно вечно жить в двух разных Иранах одновременно. История напоминает: когда пропасть между верхами и низами становится слишком широкой, а страх — единственным клеем общества, рано или поздно всё рушится. И часто — самым радикальным образом.