🇫🇷 Кто и зачем громит французские города? То, что задумывалось как митинг под лозунгом «On en a marre!» («Хватит с нас!») против выросших цен на жизнь и провалов в школьной системе, обернулось чуть ли не рекордными беспорядками во Франции. По данным МВД, по всей стране задержано 2397 человек, ранено около тысячи полицейских и есть и погибший. В Марселе вместе с бюстом Марианны (символом республики) разгромлена администрация, в Лиможе почти дотла сгорела историческая ратуша, а в Париже нападению подверглось здание консервативного телеканала CNews, громили банки и магазины, жгли машины — властям даже пришлось вводить комендантский час. На этом фоне у внешних наблюдателей, включая немецких, возник справедливый вопрос: а действительно ли у протеста сугубо школьный генезис? Обрывочные, но официальные данные, кажется, расставляют точки над i: из почти 2400 задержанных около 90% — совершеннолетние, преимущественно мужчины, то есть никакого отношения к «протесту школьников» большинство погромщиков не имеет. Полицейский профсоюзный деятель Юбер Хименес в эфире Europe 1 разделил нападавших на две группы: организованные левые радикалы, включая «чёрный блок», целенаправленно искавший столкновения с полицией, и молодёжь из неблагополучных, преимущественно мигрантских пригородов (banlieue), в основном пришедшая ради мародёрства. Хотя детей из благополучных французских семей, судя по активности в медиа, на улицах было также немало. Сами власти, насколько могут, избегают этнического измерения. Эмманюэль Макрон, например, задался риторическим вопросом: «Как французы могут творить такое с Францией?» — подчеркнув, что подавляющее большинство погромщиков являются гражданами. Косвенное подтверждение этому даёт расследование минюста по погромам 2023 года: тогда 78% задержанных имели французский паспорт (информация об этническом происхождении не фиксируется). Но в итоге лишь менее 8% осуждённых участников назвали мотивом искренний гнев из-за гибели Нахеля Мерзука от полицейской пули (формального повода тех беспорядков), когда 41% признались, что действовали из чистого оппортунизма, включая мародёрство, 29% — «поддались групповой динамике», еще 23% искали адреналина. Разумеется, эмоциональные кадры уличного насилия и порчи имущества подкрепили нарратив об этническом и миграционном генезисе протестов, а демократизированный интернет поспособствовал как его быстрому распространению, так и беспрецедентной мобилизации еще на заре протестов. Однако, как и любое политическое и социальное явление, нынешние беспорядки — гипердетерминированы. Например, психолог и колумнистка того же CNews Мари-Эстелль Дюпон, ссылаясь на итоги PISA-тестов, признаёт тренд упадка французского образования — причем при растущих государственных инвестициях. Пополнившись болезненным жилищным вопросом и пропастью политической репрезентации эта пороховая бочка не могла не рвануть. Таким образом, изначальные требования школьников и студентов (насколько они справедливы — отдельный вопрос) эволюционировали до беспорядков такого масштаба по ряду причин: поддержка левой сценой, включая Жан-Люка Меланшона (LFI), присоединение организованных леворадикалов (типа Antifa) и молодежи из мигрантских гетто, и даже конфронтационная тактика полиции. При этом в более широком контексте такая стремительная эволюция протеста до деструктивного лишь подтверждает, что во Франции — как и по всей Европе — размывается институциональный консенсус, растёт общественная поляризация и затем эксплицитно усиливаются партийные фланги. И, конечно, проявление совокупности этих тенденций на следующих президентских выборах — гарантировано. @BundeskanzlerRU