Inghistory

И вот тут я увидел у него на столе нечто, что не со­всем укладывалось в моем сознании: официальную просьбу от национальной гвардии, адресованную этому самому генералу: мол, просим выделить патро­ны в количестве Х тысяч, «выстрелы» к гранатометам Y сотен и т.п. И виза: «Разрешаю», с витиеватой, но со­лидной закорючкой. Я спросил Саввина: «Что это?» В ответ генерал вздохнул и... спокойно убрал листочек в ящик. Ну, как бы мне померещилось.В тот же день около 3 часов мы с небольшой ко­лонной бронетехники напросились «на передовую», благо в начале 90-х открытость армии была еще до­вольно большой. На въезде в Чермен мы с парой кол­лег застали конец «операции». В глубине одноэтаж­ного квартала слышались одиночные автоматные выстрелы, а российский БТР поливал эти дома из крупнокалиберного пулемета. Тут откуда-то сбоку выехал танк, шарахнул из своего орудия по какому-то строению в глубине квартала — и поехал дальше. Наша колонна постояла минут пять-десять и тоже двинулась дальше, через Ольгинское, на трассу М-29, тогда еще совсем мне незнакомую. Как-то неожиданно быстро стемнело. Трасса бы­ла перекрыта, ехать дальше было нельзя, а делать не­чего. Коллеги трепались с солдатами, курили. Армей­цы охотно рассказывали, что им поставили задачу «защитить осетин от чеченов», а «ингуши пусть спа­сибо скажут, что не всех на х... положили». Конечно, хорошо бы тут написать, что «эти слова вызвали у меня глубокое возмущение» — и поэтому я... Но будем честными: подобные высказывания я слышал и раньше. Так что особого потрясения они уже не вызывали. Просто мне стало холодно и невы­носимо скучно от ожидания невесть чего и тупых ар­мейских острот, и поэтому я... Поэтому я встал, взял сумку и сказал: «Схожу-ка я к ингушам». Какой-то ка­питан поотговаривал меня пару минут, я окончатель­но разозлился, обошел баррикаду из мешков и под напутственное «Смотри, счас в спину что-нибудь прилетит!» поперся на Черменский круг. Через мет­ров 100 меня догнали какие-то журналисты: съемоч­ная группа из Казахстана и пара российских. Справа горело Ольгинское, слева в поле кто-то вяло перестреливался. Мы шли и в знак наших мир­ных намерений орали общесоюзные детские песни, что-то вроде «Вместе весело шагать по про-о-осто-рам...» Ингушские бойцы встретили нас дружелюб­ным: «О, журналисты! А мы думали, психи из больни­цы сбежали!» Ночь прошла в Майском. Я сразу узнал много но­вого: что бесполезно строить глазки местным девуш­кам, что чепалгаш — это вариации на тему «хачапу­ри», что обнаруженные утром на стуле новые носки — мои и что, якобы, все началось с того, что какой-то осетинский водитель насмерть задавил девочку — само собой, ингушскую. Утренняя Назрань встретила меня коровами, ку­рами, туманом. И полутораэтажным белым бараком с надписью «Администрация». В небольшой комнате обнаружился прямой московский телефон, по кото­рому я быстро надиктовал готовый текст. Повесив трубку,я обернулся поблагодарить и увидел очень знакомое лицо: всю армейскую службу этот красавец со звездой Героя на фоне афганских гор улыбался мне с одного из портретов напротив тумбочки дне­вального. Рядом сидел тучный старик в синем мунди­ре — «это он Чикатило поймал», пояснили мне. На следующее утро эти двое очень выручили меня, под­твердив разъяренным согражданам, что я накануне передавал в газету нормальный текст, а не умильные сказки про то, как российские войска развозят хлеб по ингушским селам. Потом была грозненская учительница, прикиды­вавшаяся тогда представителем чеченского «Красно­го креста», а ныне известная правозащитница. Потом — ночная дорога в Грозный с попутной стрельбой из автомата по дорожным знакам. Юсуп Сосламбеков в папахе, советовавшийся чуть ли с каждым встречным (по крайней мере, со мной) на тему «как убедить Джохара не объявлять войну России?» Аэропорт име­ни шейха Мансура (ныне «Северный»). Москва. Дим­ка Холодов, чуть не получивший выговор за отказ пе­реписывать мой репортаж.