йокнапатофа

Попалась случайно книжка американского юнгианца Джеймса Холлиса. Так сложилось, что я питаю слабость к психоаналитической мазафаке; кто бы что ни говорил, последователи Юнга обычно — видимо, фигура родоначальника обязывает — умеют увлекательно писать. Читаю главу про имаго отца, и внезапно — отрывок стихотворения о Сатурне: Он аккуратно заложил между зубов голову моего брата и сломил с хрустом, будто вишню со стебелька... ...где-то в глубине его черепа открыты масляные глаза и белки дрожат возбужденно, пока он разгрызает с хрустом позвоночник своего сына, пока крошит кости, будто мягкие панцири крабов, пока прокатывает по языку деликатесные гениталии, пока растрескивает стопы ребенка, как две сырые рыбешки, между зубов. Он хотел показать, что может настоящий мужчина. Показать своему сыну, чего стоит человеческая жизнь. Стихотворение, как указано в сноске, американской поэтессы Шэрон Олдс. Насколько я понял, её стихи практически не переводились на русский, но среди немногих, что мне удалось найти, было одно под названием Сатана Сказал переведённое Амиром Ваддахом. И это классическое христианское стихотворение — в том смысле, как классически-христианскими являются песни Дениса Третьякова — настоящее, оглушительное чёрное чудо. Я заперта в коробочке из кедра с рисунком пастушка, приклеенным по центру, среди других картинок. Причудливо изогнутые ножки и позолоченный замок сердечком без ключа. Я постараюсь описать мой путь наружу из закрытого пространства, благоухающего кедром. Итак, явился Сатана и говорит: "Я мог бы вывести тебя отсюда, если скажешь: мой отец — дерьмо". Я повторила: "Мой отец — дерьмо", и Сатана расхохотался, продолжая: "Приоткрылась. Теперь скажи: моя мамаша — сутенер". — "Моя мамаша..." — и вправду, что-то хрустнуло, приотворяясь, пока я выговаривала это. Мой позвоночник распрямился, как розовая спинка балериньей заколки для волос с рубиновым глазком, она лежала рядом со мной на атласе обивки. И снова в мое ухо вкрался голос Сатаны: "Скажи "дерьмо", скажи "смерть", скажи "трахнуть отца". Боль загудела в коробочке детской, стоящей на крышке бюро, и открылся чудовищный глаз, точно омут в окружении роз, гравированных тут же, он был печален и — может быть, мне показалось — себя ненавидел. "Дерьмо. Смерть. Трахнуть отца". Что-то открылось. "Правда, намного лучше?" — спросил Сатана. Вроде бы свет преломился на тонкой булавке, я различила два цвета дерева. "Я же люблю его, знаешь, — пролепетала куда-то во тьму. — Я люблю их, и как мне теперь объяснить, что случилось с нами в потерянном прошлом?" - "Конечно, — сказал Сатана, ухмыльнувшись. — Конечно. Теперь скажи: пытка". Сквозь черноту, впитавшуюся в кедр, я разглядела, как разверзлась щель. "Скажи: папашин хуй, мамашина пизда, — шептал мне Сатана на ухо. — Я выпущу тебя наружу". Щель росла, пока не наступило время до появления меня на свет и показалось место заточения - постель, и я, произносящая волшебные слова: хуй и пизда. И голос Сатаны был бесконечно ласков: "Можешь выйти". Я чувствовала: воздух стал тяжелым и плотным, как горячий дым. "Входи", — шепнул мне Сатана, и этот шепот принес с собою смрадный выдох. Вход оказался пастью дьявола. "Войди в мой рот", — послышался приказ, и щель, ведущая к свободе, сужалась прямо на глазах. О нет, ведь я любила их... ведь это было мое тело, сжавшееся в кедровой темнице — до того, как дьявол высосал себя отсюда сквозь позолоченную скважину замка и воском языка отверстие навечно запечатал, сказав: "Теперь это твой гроб". Я снова взаперти, я ничего не слышу, озябшие ладони согреваю в рубиновом глазке заколки танцовщицы, обретая в мерцании холодного огня внезапно обнаруженное знание любви. И вроде бы излишни какие-либо слова, но нет! Потому что поиски оказались ненапрасны: оказывается, 20 ноября будет презентован билингвальный сборник поэтессы. Выпуск организовали ребята из журнала — они большие молодцы и красавчики; раньше назывались на коленке, может быть кто-то помнит их по старому названию. Хорошо, что-то прям нечаянная радость биения жизни накрыла, ух! Всё христианская поэзия, не иначе.