йокнапатофа

На горьком цвету черёмух, под кедровый звон, Веселый май, как хозяйка, затворил Сибирскую пьяную воду весенних рек И книзу, на север, отчалил на обласке. Зальётся ль из чёрных окон медных чащ Певучим теплом? А уж как высока вода! Уж как высока зеленоватая цвель, Крутящая гиацинты и огоньки! Здесь красный песок, там стропила до облаков, – Им тяжкие тучи, им небо легко держать! А кедровый строй для меня, как радушный дом, Изба, нарубленная из смоляных стволов. Да, лёд прошёл; отыграла щука. Я сел в обласок, я взмахнул веслом и плыву; И в летний пар зарывается обласок, И тихий смородиновый Вас-Юган, Весь в кольцах, обсасывает борта. Считаю ли кедры, а с балок, из-за кустов, С пугливых опушек, с прудов и болотных рам – То запах ночной красавицы, то звезда, Бегущая паучком по сапогу. Березовый обласок налегке Ныряет в летний пар, как осетр. Горбатое солнце. Малиновый день. Июнь жужжит и вьется над головой. Июнь жужжит, как оранжевый шмель. А солнце сядет, – с накатов тайги Чёрным маслом, пятнами по воде, Глубокая расплывается ночь. Вот-вот всё погаснет. В рогатых макушках, в их Хвостатых перьях, в вороньей черноте – Последние сполохи птичьего дня. (...) Я белой черёмухи жду, чтобы взять весло И вверх пробираться в рыбью синеву Глубоких озер – под охраной кедровых чащ – И встретить осень у остяков. Да сколько же лет этим щукам? Я лёг на дно. Янтарная осень и золотой-золотой, – Не женский ли? – волос низко летит у воды И нежно липнет к шершавым бортам. Хотя бы кукушка! И вот, тишины не вспугнув, Спускается и в упор смотрит ясный день. Вздохнуть и отдать этот вздох! Я вспомнил вдруг, что ты выходила на проводы в чёрном платке. Николай Тарусский 1932